Глава 21

Утром в пять пятнадцать не приходит «доброе утро, Таити».

Я лежу в темноте, смотрю в дощатый потолок с сучками и жду.

Телефон молчит.

Я встаю. Выпускаю Банта. Кормлю Серафиму. Пью

Завтракаю, принимаю таблетки и необходимые БАДы.

И всё какое-то пресное. Как больничная гречка без масла.

Флоксы в цинковом ведре на веранде за ночь опустили головы. Я меняю им воду, подрезаю стебли наискосок, под струёй, чтобы в сосуды не попал воздух.

Воздушная эмболия. У цветов, как у людей: один пузырёк, и всё, сосуд закупорен, дальше ничего не идёт.

Они не поднимают головы.

К полудню я перечитываю переписку.

Всю. С самого начала

«Добрый вечер. Марина Викторовна Левашова?»

И последнее. Моё.

«Сорри, но ты заходишь на территорию, которую я не обсуждаю с посторонними!»

С посторонними.

Я смотрю на это слово, и мне становится стыдно…

Он же не знал всей моей истории.

Он просто спросил. Как спросила бы Кира. Как спрашивает любой человек, которому женщина говорит «я в разводе». «И как водится, твой бывший мудак?»

Потому что так принято: ругать бывших. Девяносто процентов клянут бывших!

Я пишу:

«Прости, я не хотела так резко».

Стираю.

Пишу:

«Ты тут ни при чём, это старая рана».

Стираю.

Пишу:

«Гавайи, ты там жив? Ураган не унёс?»

Стираю.

Не отправляю ничего.

Гордость. Или страх. Или то и другое, как два препарата с синергичным действием.

***

Второй день тянется, как резина.

Я полю. Полоть уже нечего. Нина Санна смотрит на меня из своего участка и не решается ничего сказать. Видимо, у меня такое лицо, что даже фиги не нужно.

Поливать тоже нечего: вчера был дождь.

Я включаю радио. Выключаю.

Скучно.

Нет. Не скучно.

Тоскливо.

Скука — это когда нечем занять руки. А у меня руки заняты с утра до вечера.

Тоска — это когда нечем занять то, что под рёбрами.

И вот тут, на второй день, со мной случается странное.

Я понимаю, что тоскую не только по Гавайям.

Я тоскую по Саше.

Это приходит внезапно. Вечером, когда я лежу в гамаке, и Серафима топчется у меня на животе, ноги прикрыты пледом: вечерами холодно по-осеннему.

Небо над берёзами становится сиреневым, как глазок у флокса. Я тянусь за телефоном, по привычке, проверить. И вместо экрана вижу руку.

Не свою, а руку Саши, как бы он проверял, хорошо ли всё закреплено, и ворчал бы, что надо всё переделать.

Я лежу в гамаке и тоскую по мужчине, который мне изменял.

По двум мужчинам сразу.

Одного я никогда не видела. Другого не хочу видеть.

Или хочу?

— Левашова, — говорю я сиреневому небу. — Это называется «перенос». Классика психотерапии. Ты переносишь чувства к бывшему мужу на случайного собеседника. Потому что первый недоступен, а второй безопасен. Любой студент с кафедры психиатрии тебе это объяснит.

Серафима зевает. Широко, до розового нёба. Ей неинтересна кафедра психиатрии.

Мне тоже.

На третий день в пять пятнадцать телефон вибрирует.

Я открываю глаза.

Лежу. Не двигаюсь. Боюсь пошевелиться, как боятся спугнуть птицу, севшую на подоконник.

Вибрирует ещё раз.

Протягиваю руку к тумбочке.

«Извини, меня понесло»

«Я больше так не буду!»

Двумя сообщениями. С большой буквы. С восклицательным знаком.

На глаза наворачиваются слёзы.

«Я больше так не буду»

Так говорил Саша.

Много лет назад. Тогда мы договорились пойти в кино, а он загудел с приятелем и напился. Ни о каком кино и речи быть не могло…

Потом, проспавшись, он пришёл извиняться, опустился на пол у моих ног и положил голову мне на колени.

— Марин, — сказал он. — Меня понесло. Я больше так не буду.

Я гладила его волосы.

У него тогда была шевелюра. Буйная, чёрная, жёсткая, как проволока. Непослушная. Вечно торчала в разные стороны. Я зарывалась в неё пальцами до самых корней. А он сидел на полу, закрыв глаза

Он говорил это ещё раз пять за все эти годы.

Каждый раз одинаково. Каждый раз голову на колени. С годами шевелюра редела, а голова становилась тяжелее. Последний раз, кажется, лет семь назад. Когда наорал на Даню из-за разбитой машины, которую он подростком взял без спроса…

Позднее он объяснил, что больше испугался за сына, но тогда мне казалось, ему было жалко дорогую тачку.

А потом… ругаться не перестал. Говорить «я больше так не буду» перестал.

А теперь это пишет незнакомый человек с Гавайев.

Я лежу на даче, в пять пятнадцать утра, и плачу. Тихо, в подушку. О Саше, каким он был в двадцать, и каким стал в сорок семь.

О себе девятнадцатилетней, которая была влюблена без оглядки.

Или о человеке с Гавайев, который ничего этого не знает, но зачем-то нашёл те самые слова.

Бант скребётся в дверь спальни. Серафима прыгает на кровать и тычется мне холодным носом в мокрую щёку.

Я вытираю лицо пододеяльником.

«Печатает…»

Он печатает ещё.

Долго.

«Я очень прикипел к тебе. По-особенному. И понял, что бывшие — это территория, на которую лучше не заходить».

Пауза. «Печатает…»

«Мир?»

Я смотрю на это «Мир?».

Прикипел. По-особенному.

Какое старомодное слово. Прикипел. Так говорит мой папа.

Сейчас никто так не говорит.

Кира бы сказала «запал». Или «зацепило». Или «меня от тебя триггерит».

Прикипел.

Как кожа к ране под повязкой. Когда отдираешь, больно. «Мир», — пишу я.

Отправляю.

И выдыхаю так, будто три дня не дышала.

«Печатает…»

«Если хочешь, можешь спросить меня про бывшую…»

«Честно. Спрашивай что угодно»

Я держу телефон над лицом и смотрю на эти слова.

Бывшая.

Значит, у него тоже были отношения, которых больше нет.

Я могу спросить.

Узнать. Сравнить. Разложить на столе, как два снимка: у тебя так, у меня так. Кто кого. Кто первый. Кто виноват. Найти себе союзника. Товарища по несчастью. Как в группе поддержки, где разведённые женщины пьют чай и рассказывают, какие у них были мудаки.

Не хочу.

Совсем не хочу.

Я сажусь на кровати. Серафима недовольно съезжает с меня на одеяло.

«Не буду», — пишу я.

И, подумав:

«Это твоя часть жизни. И я уверена, там было место всему».

Всему.

Хорошему и плохому.

Всему.

Двадцать три года не бывают только плохими. Даже у мудаков. Даже если конец такой, что хочется выжечь всё калёным железом. Всё равно под пеплом что-то остаётся.

Я знаю по себе: выжигала, не получилось выжечь до конца.

«Печатает…»

Долго. Пять минут. Как тогда, перед «мудаком».

Приходит ответ в три слова:

«Ты права. Было»

Без восклицательного знака. Без смайлика. С точкой в конце, которой он никогда не ставит.

Было.

И почему-то от этого «было» у меня опять щиплет в глазах.

Как будто он не про себя сказал, а про меня.

***

Переписка возобновляется.

Как синусовый ритм после дефибрилляции. Сначала осторожно, неуверенно, с паузами. «Доброе утро». «Как Серафима». «Ураган кончился?» «Кончился. Пальмы целы».

Потом чаще. Потом снова ровно, стук за стуком, как будто и не было трёхдневной прямой линии.

Только теперь что-то изменилось.

Он пишет по-другому. Мягче. Без подколок. Без «хочу тебя порадовать» двумя сообщениями. Будто ходит на цыпочках вокруг чего-то хрупкого. Будто боится снова наступить на мину.

А я, наоборот, пишу больше.

Про работу. Не про клапаны и шунты, а про людей. Про Горячева, который зашил мне бровь и светился, как лампочка.

Про Штерна и его записку: «Вернёшься раньше, уволю».

«хороший у тебя начальник», — пишет он.

«Лучший. Он меня двадцать лет Левашовой называет. Даже когда по паспорту уже давно другая фамилия.

«почему»

«Фамилия знаменитая. Отец знаменитый. Штерн считает, что её надо носить с честью».

«носишь»

«Стараюсь».

«носишь», — повторяет он.

Про себя он пишет мало.

Про то, что у него «тоже был ремонт в жизни, капитальный, с перекладкой всех коммуникаций».

Про то, что учится заново делать простые вещи. Какие, не уточняет. Я не спрашиваю.

Однажды я спрашиваю, как его зовут.

«Гавайи», — отвечает он.

«По-настоящему».

«это и есть по-настоящему. а тебя Таити»

«А если я хочу знать?»

«узнаешь»

«Когда?»

Пауза.

«когда вернёшься с Таити»

Про встречу он пишет в среду.

Я как раз хожу по участку и гадаю, что еще можно сделать. Всегда что-то находится…

«когда кончается твой сезон на Таити?»

Сезон.

До конца отпуска у меня две недели. Штерн сказал: вернёшься раньше, уволю.

Октябрь. Холодает. По утрам на траве иней. Флоксы отцвели, остались сухие коричневые шапки. Я срезала их вчера. Астры ещё держатся.

«В конце месяца», — пишу я.

«Печатает…»

«встретимся?»

Встретимся.

Вживую.

Лицом к лицу. Без экрана. Без возможности стереть сообщение, если написала глупость, и нескольких минут на раздумье.

Я смотрю на экран.

«встретимся?»