Глава 3

— Марин?

Кира стоит в дверях подсобки с флаконом в руке. Розовый пульверизатор с золотой крышечкой, на этикетке пудель в короне.

— Ты чего белая такая? Давление?

Я молча показываю ей телефон.

— Мне только что прислали фото. Фото моего голого мужа! В каких-то апартаментах.

— Ох… — выдыхает она и прикрывает рот ладонью. — Ох, Марусь. Сволочь. Какая же сволочь! Ты место узнаёшь? Может, гостиница какая-то? Ну, знаешь, по шторам можно понять, я в сериале видела…

— Кир, что за глупости, по шторам искать. В сериале и не такое покажут!

— Точно? Может, вы где-то были вместе?

— Кира, я не знаю этой комнаты!

Она кивает и тут же отворачивается к Банту. Прыскает на него спреем, щедро, от ушей до хвоста. Пёс чихает.

— Номер пробей, — говорит она через плечо. — Хотя нет. Не надо. Это же она прислала, стерва эта. Специально. Чтобы ты с ума сошла. Удали и заблокируй, не трави себя.

Я нажимаю на номер. Вызов.

«Абонент не может принять ваш звонок».

Пишу: «Кто вы?»

Одна галочка.

Доставлено и не прочитано.

Она не онлайн.

— Вот видишь, — вздыхает Кира. — Выбросила симку. Такие всегда так делают. Удаляй, Марин. Серьёзно. Будешь потом ночами разглядывать, я тебя знаю.

Кира выстригает Банту чёлку, повязывает на шею голубую бабочку в горошек и не берёт с меня денег. Совсем. Сколько я ни сую ей купюры в карман оранжевых брюк, она выуживает их обратно и запихивает мне в сумку.

— С ума сошла? В такой день? Иди домой. Ляг. Выпей что-нибудь покрепче ромашки.

На пороге она снова крепко обнимает меня, и ваниль её духов забивается мне в нос.

— Держись, — шепчет она. — Он пожалеет. Вот увидишь, пожалеет. Ну и сама не робей, чего уж… Он, можно сказать, дал тебе карт-бланш выгулять свою кисоньку хорошенько.

— Кир, фу. Кисоньку? Ты серьезно?

— Ну а что, ты подумай…

Я еду домой и думаю о ней.

В каждой компании есть такая подруга. Необременённая браком. Продвинутая. Прошаренная. Проработанная с тремя психологами, двумя коучами и одной бабкой Серафимой. Она знает про газлайтинг, про границы, про нарциссов и абьюзеров, про ретроградный Меркурий и про то, почему мужчины уходят. Особенно про то, почему мужчины уходят. У неё на всё есть статья, совет и номер нужного человека.

И, как правило, она одинока.

Кира была замужем один раз, полгода, в двадцать пять. Про того мужа она говорит «было и было» и меняет тему. С тех пор романы у неё случаются бурные и короткие, как фибрилляция: много шума, мало толку. Сейчас у неё «никого серьёзного», и она уверяет, что ей так нравится.

Я всегда немножко её жалела.

Смешно.

Сейчас мне кажется, что это она всё про жизнь поняла ещё давным-давно, а я двадцать три года была круглой дурой.

***

Дома я кладу телефон на кухонный стол.

Отхожу. Возвращаюсь. Открываю фото. Закрываю.

Кира права: буду разглядывать.

Разглядываю.

Родинка над левым соском. Шрам на правом боку, аппендицит в тридцать один год, я сама ему дренаж меняла, потому что не доверяла медсестре. Обручальное кольцо на месте. Спит с чужой женщиной и даже кольцо не снял.

Меня тошнит. Я иду в ванную и долго держу запястья под холодной водой. Приём, чтобы снять приступ паники. Работает у пациентов. У меня не работает.

Потом я возвращаюсь на кухню, открываю холодильник и смотрю в него.

Там куриное филе, которое надо пустить в дело до завтра. Кабачки. Сметана. Полпачки масла. Банка маминых огурцов, трёхлитровая, мама выдаёт нам по две в месяц, и Саша ест их прямо из банки, вылавливая вилкой.

Каждый вечер я готовлю ужин.

Даже когда падаю с ног после суток. Даже когда дети были маленькие и болели одновременно, я готовила ужин, потому что Саша приходил с работы голодный.

Потому что если я не накормлю, то кто?

Я смотрю на курицу.

Чувство, что курица тоже смотрит на меня.

С укором.

И я закрываю холодильник.

Не буду. Пусть его кормит та, у которой он дрых с открытым ртом.

Это протест. Это забастовка. Бойкот.

Оазис закрыт на санитарный день.

Я беру из вазы яблоко. Потом ещё виноград, мытый, с утра остался. Грушу.

Сажусь в кресло в гостиной и открываю книгу.

Книга старая, из маминой библиотеки, в потрёпанной обложке. Какой-то английский детектив, где старушка вяжет и раскрывает убийства. Я читала его ещё в институте. Мне нужно что-то, где всё предсказуемо и в конце злодей получает по заслугам.

***

Звягинцев приходит в восемь.

Щёлкает замок. Сердце у меня подпрыгивает, предатель. Надо бы вырезать его к чёртовой матери и заменить механическим клапаном. Тикает, зато не болит.

— Марин, я дома!

Голос бодрый. Как ни в чём не бывало.

Я не отвечаю. Переворачиваю страницу, хотя так и не дочитала предыдущую.

Он проходит на кухню. Я слышу, как бросает ключи на стол.

Потом открывает холодильник и закрывает его.

Через миг поднимает крышку кастрюли на плите.

Пусто.

Он поднимает крышку со сковородки.

Звяк.

Пусто.

Гремит ещё какими-то крышками, заглядывает в духовку.

Хлопает дверцей.

Потом появляется в дверях гостиной.

Всё в той же итальянской рубашке. Мятой, с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей.

Он небрит: щетина проросла сквозь аккуратную линию бороды на щеках. Глаза красноватые, будто не спал. Или спал мало. Или был очень занят.

И пахнет от него не кедром. От него пахнет табаком.

Звягинцев бросил курить двадцать лет назад. Когда я забеременела.

Значит, закурил. С ней.

Говорят, после секса сигаретка особенно хороша.

— Почему в доме нет еды? — спрашивает он.

Я откусываю виноградину. Медленно жую.

— В морозилку посмотри.

Он уходит. Я слышу, как выдвигаются ящики морозильной камеры.

Поверил, что ли?

Верхний. Средний. Нижний. Там пакет замороженной брусники, лёд в формочках и пачка пельменей.

Саша возвращается.

— Там ничего, что можно было бы просто взять и съесть.

— Пельмени.

— Замороженные. Из варить надо. У нас в морозилке, считай, пусто.

— Надо же! — смотрю на него с искренним интересом. — Точь-в-точь как на полке твоей совести. Бывает. Возрастное. Атрофия.

Александр хмурится. Прислоняется плечом к косяку, скрещивает руки на груди. Мышцы на предплечьях напрягаются, и я отворачиваюсь. Не буду я смотреть на его накачанные руки.

— Марин. Давай без этого.

— Без чего? — кладу в рот ещё одну виноградину. — Я читаю. Ем фрукты. Витамины, клетчатка. Очень полезно после сорока, тебе бы тоже не помешало. Как прошло?

— Что?

— Ну твоё… — неопределённо машу рукой с виноградной кистью. — Измена.

На скулах у него проступают желваки. Жевательная мышца. Сжимает челюсти. Если так будет продолжать, к шестидесяти сотрёт зубы и заработает дисфункцию височно-нижнечелюстного сустава. Так ему и надо.

— Подробностями, — говорит он медленно, раздельно, — я делиться не стану.

— Правда?

— Я хочу сохранить наши отношения чистыми.

Чистыми.

Ха-ха!

Я откладываю книгу на подлокотник. Старушка с вязанием так и не раскрыла убийство, придётся ей подождать.

Внутри у меня всё холодеет, как после анестезии. Ничего не болит, всё онемело, и голова ясная-ясная. Хирурги говорят: хуже всего не когда больно, а когда пациент перестаёт чувствовать боль. Это значит, что всё зашло слишком далеко.

— Чистыми, — повторяю я. — Как простыни. Белые такие, да? Хлопок? Или сатин?

Он молчит.

— Можешь не делиться, Саш, — говорю я ласково. — Мне уже всё рассказали. Вот только твоя шлюха меня просветила.

И он столбенеет.

Я впервые вижу такое.

Звягинцев застывает в дверях, как будто в него выстрелили. Руки опускаются вдоль тела. Лицо сереет. Зрачки расширяются, я вижу это даже отсюда.

Симпатическая реакция. Выброс адреналина. Бей или беги.

Он не бьёт и не бежит. Он просто стоит.

— Что? — выдыхает он хрипло.

Не «кто». Не «откуда ты знаешь». Не «я могу объяснить».

«Что».

Как будто не понимает, о чём я говорю. Как будто я сказала что-то на латыни.

Хорош. Какой актёр пропадает! Двадцать три года рядом со мной жил Станиславский, а я и не знала.

— Ничего, — отвечаю я и снова беру книгу. Открываю на случайной странице. — За ужином — тоже к ней. Оазис сегодня не хлебосольный.

Тишина.

Долгая, звенящая. Бант поднимает голову с лап и смотрит то на меня, то на него.

— Марина, — начинает Саша. Голос у него странный, сдавленный. — Кто тебе…

— Иди, Саш.

— Марин, послушай…

— Я читаю. Иди туда, откуда пришёл! Там и пожрёшь.

Я слышу, как он делает шаг в комнату. Один. Останавливается. Я не поднимаю глаз, смотрю в книгу, где буквы пляшут и не складываются в слова. Старушка. Вязание. Викарий. Мышьяк в чайнике.

Мышьяк в чайнике. Хорошая идея.

— Хорошо, — говорит он наконец глухо. — Хорошо. Как скажешь.

Шаги. Звяк ключей со стола. Он что-то бормочет в прихожей, я не разбираю, что. Может, ругается. Может, звонит ей.

Хлопает дверь.

Урчит мотор. Скрипят ворота. Свет фар проползает по потолку гостиной. От угла до угла.

И он уезжает.

Опять.

Я жду.

Я правда жду. Сама не знаю, чего. Что он развернётся на повороте. Что вернётся через десять минут и начнёт ломиться в дверь. Что позвонит. Что напишет: «Марин, это какая-то ошибка». Или хотя бы: «Кто тебе написал?»

Сижу с книгой. Смотрю на телефон, лежащий на подлокотнике экраном вверх.

Десять минут.

Двадцать.

Час.

Телефон молчит. Экран гаснет, и я касаюсь его пальцем, чтобы он снова загорелся. Никаких сообщений. Никаких пропущенных. Только время. 21:14. 21:32. 21:47.

Он поехал к ней.

Я сама его отправила, так? Сама сказала: иди. А он и пошёл, как будто только этого и ждал!