Глава 23

Я стою и не могу вдохнуть.

Мозг работает, собирая по кусочкам мозаику.

Щёлк, щёлк, щёлк. Всё сходится. Всё идеально сходится, от этого хочется выть.

Я хихикала над его сообщениями. Носила его рубашку и пила из его кружки и краснела, как девчонка, от «хочу тебя… порадовать». А потом ночами грызла себя за то, что предаю мужа…

А он же…

Сидел в своей палате, читал, как я краснею.

И смеялся.

— Ты, — говорю я.

— Марин…

— Ты.

Он делает шаг ко мне. Неуверенный, с креном на левую ногу. Протягивает розы, будто это щит.

Я вырываю букет у него из рук.

Хватаю за стебли обеими руками. Хочу размахнуться. Хочу, как тортом, прямо в лицо, в новую седую бороду, чтобы лепестки во все стороны.

Отхлестать по наглой физиономии!

И не могу.

Букет тяжёлый. Невыносимо тяжёлый. Как мешок с мокрым песком.

Я поднимаю его до пояса, до груди, и меня саму разворачивает по инерции вбок. Шип впивается в ладонь сквозь бумагу.

Не размахнуться.

Даже этого он мне не оставил.

— Подлец, — выдыхаю я.

Опускаю букет. Он тянет меня к земле.

— Подлец. Ненавижу.

Бросаю розы на асфальт, рядом с подсолнухом.

Бумага мнётся. Какой-то мальчишка на самокате притормаживает и открывает рот.

— Подлец! — повторяю я громче. — Всё это время ты… Ты сидел там и… Ты смотрел, как я… Как я с тобой… Как дура… С чужим мужиком… Ночами не спала… Думала, ты там лежишь, а я, с другим переписываюсь. А это ты!

— Марина.

— Молчи! Проверял? Да? Проверял?! Лягу ли я под первого встречного, пока ты без кожи?! Ну и как? Результат анализа? Положительный?! Порадовал тебя «хочу тебя порадовать»?!

Он делает шаг вперед и вдруг, качнулся, наступив на какую-то неровность. Рука уходит назад, ищет парапет, промахивается. Лицо сереет, над губой выступают капли.

Я делаю шаг и подставляю плечо. Раньше, чем успеваю подумать.

Он опирается на меня. Мы стоим так секунду. Обнявшись. Как пьяные.

Потом я усаживаю его на скамейку. Сую в руку трость. Отступаю на два шага.

— Подлец, — говорю я уже тише.

Он поднимает на меня глаза.

И в шоколадных глазах, семьдесят процентов какао, вдруг вспыхивает обида.

— Я — подлец? — хрипит он. — Я?!

— Ты!

— А сама?! — бьёт тростью в асфальт. — Сама… С чего, как ты думаешь, я гулять решил?! А?! С того, что ты обманывала!

— Я?!

— Ты!

Он лезет во внутренний карман пиджака. Долго, неловко: пальцы у него неловко гнутся, трансплантат стягивает кожу на суставах. Достаёт телефон. Тычет в экран и суёт телефон мне под нос.

Сайт знакомств.

Розово-фиолетовый. С сердечками в шапке.

«ВстречаемсЯ 40+. Найди свою вторую половинку!»

Анкета.

«Марина, 43. Врач. Замужем, но это ничего не значит. Он давно меня не видит. Я словно сплю. Ищу того, кто разбудит былую страсть!»

И фото.

Моё фото. Моё!

С конференции в Петербурге, в тёмно-синем платье. Обрезанное так, что не видно бейджика. Со дня рождения Тани, я там смеюсь, запрокинув голову. И ещё одно…

Я в купальнике.

В зелёном, раздельном, который покупала два года назад и надела ровно один раз. На майские. Стою в пол-оборота у воды, у деревянного причала, щурюсь на солнце, придерживая шляпу.

Я не знала, что меня кто-то фотографирует.

— Что это? — голос у меня пропадает.

— Это ты мне скажи, — говорит Звягинцев. — В апреле пришло. Мне кто-то из мужиков сказал, что видели тебя на сайте знакомств. Я отмахнулся, а потом… решил проверить!

Слушаю его, не веря.

— Я сначала подумал, что это не ты. Честно, Марин. Подумал, развод. Мошенники. Фото с твоей страницы надёргали. Бывает. Сейчас все так делают. Подумал и забыл. А ночью не спал. Лежал рядом с тобой, ты храпела после суток… И не спал. А утром завёл анкету. Фальшивую. Серёга, пятьдесят, строительный бизнес. И написал. Тебе.

— Мне?!

— Завёл беседу, то да сё, а потом задал вопрос, — продолжает он, не слушая. — Один. Который никто не знает, кроме тебя.«Как тебя в детстве дразнили?»

Я замираю.

— И ты ответила.«Рыжиком. Хотя я не рыжая».

Рыжиком.

Мальчишки в пятом классе. Веснушки. Меня дразнили весь год, и я плакала в раздевалке, и…

— Ты ответила так, как отвечаешь ты! — рявкает Звягинцев. Голос срывается в свист, он кашляет, сгибается, держится за грудь. Выпрямляется. — Слово в слово! С этим твоим… «хотя я не рыжая»! Я это двадцать пять лет слышу, когда кто-нибудь твои веснушки хвалит!

Он опускает телефон.

— Полтора месяца, — говорит он тише. — Полтора месяца я с тобой переписывался. От Серёги. Ты мне писала, что муж тебя не видит. Что ты устала быть удобной. Что хочется, чтобы кто-то сорвал с тебя этот строгий белый халат и отшпилил… Что двадцать три года в браке — это не любовь со страстью, а каторга и привычка. Ты писала, что потолок разглядываешь и считаешь висюльки на люстре, когда мы сексом занимаемся! Что на годовщину даже не рассчитываешь. Ты договорилась с Серёгой о встрече, Марина. В первой декаде июля.

— Это была не я, — говорю я.

— Марина…

— ЭТО БЫЛА НЕ Я!

Я кричу так, что мужик с удочкой на спуске к воде оборачивается и роняет банку с червями.

— Ты с ума сошёл?! Сайт знакомств?! Я?! Когда?! Мне некогда спать, Звягинцев! Мне поесть некогда! Я на сутках! Я домой приползаю и падаю! Какой Серёга?! Какой сорви с меня халат?! Я не знаю, как этот сайт открывается!

Он смотрит на меня. Недоверчиво. Упрямо. Как на совещании, когда поставщик клянётся, что груз ушёл вовремя.

— А ты! — выхватываю из заднего кармана джинсов свой телефон. — А ты?! Ты голым лежал! Тебя шлюха твоя сфоткала! Прислала мне! Когда я у Киры в салоне… Вот!

Тычу в экран. Галерея. Я так и не удалила. Сотни раз собиралась. Не удалила.

Белые простыни. Деревянная стена. Плетёная лампа. Родинка над левым соском.

Разворачиваю к нему.

— Вот, полюбуйся! На свой оазис! И это была не твоя фальшивая анкета, Серёга! Это ты! Голый! В чужой кровати! Спал, как младенец! У меня не было таких интерьеров!

Он смотрит на фото.

И лицо у него меняется.

Сначала непонимание. Потом шок. Потом краска поднимается по шее, по той розовой, блестящей, новой коже, заливает скулы.

— Это… — выдавливает он. — Это что?

— Это ты мне скажи!

— У меня… — хватает мой телефон своими негнущимися пальцами. Приближает к глазам. — У меня тоже! У меня тоже не было таких интерьеров!

— Врёшь!

— Не вру!

Мы оба замолкаем.

Дышим тяжело.

Оба.

Солнце садится в реку. Ивы роняют листья.

Мальчишка на самокате так и стоит в пяти метрах с открытым ртом.

— Ну-ка дай сюда.

Звягинцев разворачивает мой телефон к себе. Разводит пальцами фото.

Разглядывает. Стену. Лампу. Простыни. Тумбочку.

Приближает.

Ещё.

И вдруг замирает.

— Марин, — говорит он медленно. — А это что?

Я наклоняюсь.

За плетёной лампой окно. Тёмное. Вечернее. Шторы с незнакомым рисунком раздвинуты на ладонь. В стекле что-то отражается. Мутное пятно. Светлое.

— Блик, — говорю я.

— Не блик.

Он возвращает мне телефон.

— Перешли мне. Оригинал. Не скриншот. Файлом.

Я пересылаю. Руки не дрожат.

— Дай пять минут.

Он набирает номер. Прикладывает телефон к уху, неловко, ладонью, пальцы не держат.

— Стас. Да. Я. Нет, нормально всё. Слушай. Сейчас скину фото. Мне нужно, чтобы ты его почистил. Окно, справа от лампы. Там отражение. Вытяни, что сможешь. Контраст, резкость, всё. Подкадрируй. Нет, не завтра. Сейчас. Стас, я за что тебе плачу…

Стас — это начальник его службы безопасности. Бывший полицейский. Я видела его один раз, на корпоративе, у него шея, как у быка, и глаза, как у рыбы.

Звягинцев сбрасывает вызов. Отправляет файл.

И мы ждём.

***

Пять минут — это очень долго.

Пять минут — это время, за которое при остановке сердца мозг начинает умирать.

Время, за которое можно сказать очень много.

Или совсем ничего.

Мы молчим.

Я стою у парапета. Он сидит на парапете. Между нами метр.

Я смотрю на его руки. Хорошее приживление. Косых молодец. Через год почти не будет видно. Если мазать. Если носить компрессионные перчатки. Если…

— Больно? — спрашиваю я.

Он поднимает на меня глаза.

— Сейчас нет.

— А печатать?

— Неудобно, но я старался.

— Мог бы голосом наговорить.

— Ты бы голос узнала!

— Нет, есть функция, говоришь, а телефон делает текст.

— Правда? — удивляется, как будто я для него Америку только что открыла. — Не знал.

Мне хочется рассмеяться, и я с трудом сдерживаюсь.

— Двумя сообщениями ты всё-таки… специально написал!

— Специально.

— Гад.

— Гад.

Телефон у него вибрирует.

Он открывает. Смотрит. И долго, очень долго ничего не говорит.

Потом молча протягивает мне.

Стас хорошо работает.

Фото обрезано. Только окно. Тёмное стекло, растянутое на весь экран, зернистое, но чёткое.

И в стекле отражение.

И, чёрт побери, я знаю, кто это!