Глава 24

Короткие волосы торчат перьями. На фото не разобрать цвет, но светлые.

Широкие брюки. До самого пола. В полоску.

И на полке шкафа, у локтя этого человека, стопка сложенных полотенец.

И я вдруг вспомнила!

Два года назад. Майские праздники. База отдыха «Сосновый бор», у озера, в сорока километрах. Мы ездили туда большой компанией: мы с Сашей, Сомов с женой, и Кира.

Кира тогда только рассталась с каким-то фитнес-тренером, и я уговорила её поехать, чтобы не сидела одна. Мы жили в деревянных домиках из бруса.

Была баня. Большая, общая. С мужской и женской половинами, с комнатами отдыха.

Мужскую я никогда не видела.

Женщины парились отдельно. Мы с женой Сомова сидели там три часа, хлестались вениками и пили травяной чай.

А Кира…

Кира ушла раньше. Сказала, что ей в парилке плохо.

А Саша после бани, я помню, пропал. Потом нашёлся: спал в комнате отдыха, прямо на лежаке, после двух литров пива и трёх заходов.

Сомов его будил, не добудился и накрыл простынёй.

Простынёй.

Которая сбилась к колену.

Я смотрю на отражение. На перья волос. На полосатые брюки.

На мою подругу.

Она обнимала меня в салоне и шептала:«Мы его вернём или накажем. Нет, лучше сначала накажем, а потом вернём!»

Я вдруг вспомнила, что в эту самую минуту пошла в подсобку за спреем для шерсти.

— Кира? — говорю я.

Звягинцев молчит.

— Это Кира.

— Вижу.

Я поднимаю голову.

— Что?!

Кровь приливает к лицу. Горячо, до звона в ушах.

— Она тебя голым фоткала! — голос у меня взлетает. — Голым! Она у тебя в комнате была! Ты с ней кувыркался?!

— Нет.

— Звягинцев!

— Нет, — повторяет он твёрдо. Смотрит мне в глаза, не мигая. — Я спал. Я не знал, что она там была. Я её в тот вечер вообще не видел. Я до этой секунды не знал, про это фото!

Я хватаю его телефон.

— Дай переписку.

— Марин…

— Дай! С Серёгой! С этой… «Мариной»!

Он открывает. Отдаёт.

И я листаю.

Полтора месяца. Сотни сообщений.

Серёга пишет коротко, сухо, неумело. Как Саша.

«Привет. Как день». «Ты красивая». «Расскажи про работу».

А «Марина» пишет много. Длинно. С многоточиями. С сердечками.

«Работа выматывает… Ты не представляешь, как это, когда каждый день чужие сердца, а твоё никто не видит…»

«Мой муж меня давно не видит. Я для него как мебель. Удобная».

«Знаешь, я сейчас очень много взвешиваю о себе и своей жизни. Я поняла, что имею право на свои желания. Вселенная всё возвращает».

Проработанная.

«Меня триггерит, когда мужчина не проявляет инициативу».

Триггерит.

«Серёж, я тебе честно скажу. Мужики чувствуют, когда у женщины энергетика плохая. Вот они и уходят к тем, у кого хорошая».

Энергетика.

Я вижу Киру. Как она стоит в салоне с машинкой в руке над половинчатым Бантом.«Мужики же чувствуют, когда у женщины энергетика плохая».

«Бог не Тимошка, видит немножко».

«Есть одна женщина. Серафима».

Слово в слово.

Её словечки. Её сердечки. Её многоточия. Её ваниль.

А «Рыжиком, хотя я не рыжая»…

Мы сидели за одной партой. Весь пятый класс. И когда Вовка Ершов дразнил меня «Рыжиком», Кира била его портфелем по голове.

Я опускаю телефон.

— Поехали, — говорю я. — Я не хочу гадать, я хочу знать правду! Здесь и сейчас. Ты как, сможешь?

— С тобой? Хоть на край света пешком.

***

«Пушистый Шик» в субботу работает до восьми.

Мы приезжаем без десяти.

Я за рулём. Звягинцев на пассажирском, с тростью между колен. Бант на заднем сиденье смотрит на хозяина и тихо поскуливает, не решаясь лизнуть. Отвык.

Розы и подсолнух мы оставили у лодочной станции.

Звягинцев всю дорогу молчит. Только на светофоре у Лесной говорит, не глядя на меня:

— Ты гоняешь, как я.

— Я тебя двадцать лет учила не гонять.

— Зато ты себя выучила… гонять!

В салоне горит свет. Сквозь витрину видно мятные стены, разноцветные бутылочки, клетку с таксой. И Киру.

Она стоит спиной к двери, у стола для груминга. Вычёсывает шпица. Белого, пушистого, как облако. Лимонные перья на голове. Широкие брюки в оранжевую полоску. До пола.

Звенит колокольчик над дверью.

— Мы уже закры… — Кира оборачивается.

И видит меня.

— Марусь! — лицо у неё вспыхивает радостью такой искренней, что меня передёргивает. — Марусенька! Ты вернулась! Боже, ты загорела! Ты похорошела! Ты что, не отвечала мне… Я нам столик в «Олимпе» …

А потом за моей спиной звенит колокольчик второй раз.

И в дверь, опираясь на трость, входит Звягинцев.

Кира смотрит на него.

Кровь отливает от лица. Всё сразу, до синевы губ. Зрачки расширяются. Пальцы разжимаются.

Пульверизатор со спреем для шерсти, розовый, с золотой крышечкой и пуделем в короне, выпадает у неё из руки. Падает на кафель. Крышка отскакивает. По полу растекается лужица, и салон затапливает приторным шёлковым запахом.

Шпиц на столе лает.

— Саша, — говорит Кира. — Ой. Какими… Какими судьбами! Тебя выписали? Ты…

Звягинцев молча проходит к стойке администратора. Кладёт на неё свой телефон. Экраном вверх.

Анкета. Розово-фиолетовая. «ВстречаемсЯ 40+».

Рядом кладу свой.

Отражение в окне. Перья волос. Полосатые брюки. Ёлочка на полотенце.

Кира смотрит на два телефона.

Молчит.

— Кира, — говорю я.

— Я не понимаю…

Кира улыбается одними губами.

Глаза бегают: на меня, на Сашу, на дверь, на подсобку.

— Марусь, это что? Что это за сайт? Я не знаю, откуда…

— «Мужики чувствуют, когда у женщины энергетика плохая», — говорю я.

Она замолкает.

— «Вселенная всё возвращает», — говорю я. — «Меня триггерит». «Обзывали Рыжиком. Хотя я не рыжая».

Кира делает шаг назад. Упирается спиной в стол. Шпиц за её спиной лает не переставая.

— Ты вышла за спреем, — говорю я. — Тогда. В июле. Когда Бант был наполовину стриженный. Ты вышла в подсобку, и через минуту мне пришло фото. А потом ты там разбила бутылочку. У тебя руки дрожали. Я слышала.

— Марусь…

— Номер был недоступен. Сразу. Потому что ты вытащила симку. Там, в подсобке.

— Марина, — голос у Киры дрожит. — Марин, ты не так поняла… Это ведь… Это…

— Кира.

Звягинцев не повышает голос. Он говорит тихо.

— Кира, у меня служба безопасности. Номер, с которого пришло фото в июле. Регистрационные данные анкеты. IP-адрес. Мне позвонить ещё раз? Или ты сама?

Кира смотрит на него.

Смотрит на меня.

И ломается.

Не как ломается человек, который кается. Как ломается стекло. Сразу, с треском, во все стороны, от одного удара.

— Я не хотела ничего дурного!

Она выкрикивает это. Лицо её, острое, вытянутое, покрывается красными пятнами. Малиновыми. Такими же, как когда-то была её чёлка.

— Я не хотела! Слышишь?! Ничего дурного! Я просто… Я просто…

Слёзы брызжут из глаз. Тушь течёт. Стрелки, которые она всегда рисует так идеально, расползаются чёрными реками.

— Посмотри на меня! — Кира тычет себе в грудь пальцем с ногтем в стразах. — Посмотри! Некрасивая! И никакая! Сорок два года! Одна! Фикус дома! Салон для собак! Убыточный! — воет. — Я скоро закроюсь и останусь с долгами! Анкеты на трёх сайтах, и мне пишут только извращенцы, которым лишь бы показать свой пенис и женатики, которым нужно на один раз и бесплатно!

— Кира…

— А ты! — Она всхлипывает. — А ты, Марусь! Ты всегда! С первого класса! Отличница! Рыжик! На тебя мальчишки клевали, а на меня плевали! В институт поступила на грант, а я провалилась! Муж! Нормальный муж! Дети! Двое! Дом! Дача! Конференции! Германия! Руки от Бога! А на тебя мужики клевали и клюют! До сих пор! В сорок три! Штерн в тебе души не чает, Сомов за тебя горой, даже этот интерн… Горячев! Слюни на тебя пускает! Все! А ты даже не замечала! Ты даже не видела, что у тебя есть! Ходила в своём халате и жаловалась, что устала!

Она захлёбывается. Шпиц скулит.

— И я просто… Я просто переписывалась. От твоего имени. Понимаешь? Просто хотела… Узнать, как это. Как это, когда пишут тебе. Не мне, некрасивой, член с волосами высылают, а тебе — успешной и интересной. Прочитать, что тебе пишут мужчины. Какая ты для них. Я не думала, что ответит он! Я не знала, что это он! Он написал: Серёга, строитель! Я думала, Серёга!

— Зачем ты это сделала? Зачем очерняла его?! Когда поняла, что всё зашло слишком далеко. Зачем?

— Вот именно! Всё зашло слишком далеко, и сворачивать было поздно. Всё закрутилось как-то…

— Но когда Саша пострадал, когда я умирала от боли, ты… Могла признаться!

— Тогда было уже слишком поздно, Марина. Столько всего сделано. Если начал врать, ври до конца!

Она вскидывает голову. На Сашку.

— Ты надо мной смеялся, — говорит она.

Звягинцев хмурится.

— Что?

— На её сороковом дне рождении. — Кира не поднимает глаз. — Три года назад. На веранде. Вы с Сомовым курили. Ты же не куришь, а там курил. А я шла в туалет и слышала. Сомов сказал: «Подружка у Маринки ничего так, бойкая». А ты засмеялся. И сказал: «Кавалеристка? Да ты на ноги её посмотри. Её в седло посадить, и никакой лошади не надо, сама прискачет!».

Тишина.

Даже шпиц замолкает.

«Кавалеристка».

Прозвище со школы. Гадкое. Вовка Ершов в седьмом классе, на физкультуре, когда Кира в шортах бежала стометровку. Весь класс хохотал. Кира на следующий день пришла в брюках. И больше никогда, ни разу, за тридцать лет, не надела ничего выше щиколотки.

Я не знала, что Саша это знал.

Я не рассказывала.

Звягинцев смотрит на Киру. Долго. Потом переводит взгляд на меня. И я вижу, что он вспоминает. Веранда. Сорокалетие. Сомов с сигаретой. Пьяная мужская шутка, которую сказал и забыл через минуту.

И которую кто-то помнил три года.

— Я не… — начинает он. Замолкает. Трёт лоб негнущимися пальцами. — Кира. Я не помню. Я, наверное… Я был пьяный. Это было…

— Некрасиво, — говорю я.

— Некрасиво, — соглашается он.

Кира вскидывает голову, и тушь течёт у неё по щекам, как кровь.

— Нет! Это было… Мерзко! Ты смеялся, а она даже не знала! У неё муж такой! А она… Святая! А я… Я просто хотела, чтобы он хоть разок… Хоть разок почувствовал! Как это! Когда над тобой смеются! Когда тебя не хотят!

— И поэтому фото, — говорю я. — Голое. В баню ты пошла не с давлением. Ты пошла в мужскую комнату отдыха.

— Я просто сфоткала! — Кира всплёскивает руками. — Я просто сфоткала твоего жеребца, пока ты была в бане! И всё! Он спал! Я его пальцем не тронула! Я даже не знала, зачем фоткаю! Просто… Лежит. Твой. Спит. А ты в соседней комнате вениками хлещешься и не знаешь, какое у тебя счастье…

Она садится на пол. Прямо у стола. Прямо в лужу спрея для шерсти. В полосатых брюках.

— Я его два года хранила, — шепчет она. — А потом… отправила.

— Но зачем?! Боже, зачем?!