Глава 25

— Я не думала, что всё так получится. Я просто хотела подлить немного масла в огонь. Потому что идеальных не существует!

— Нет, Кира. Ты хотела другого. Ты изображала сочувствие, а сама подлила масла в огонь, потому что хотела позлорадствовать! Что семья распалась! Тебе наше счастье было невыносимо, вот ты и выдала это. Из злого умысла!

Она поднимает на меня мокрое, чёрное от туши лицо.

— Я не хотела ничего дурного, Марусь. Правда. Прости. Прости меня…

Я стою над ней.

Подруга, с которой сидела за одной партой.

Я знала её много лет…

Внутри у меня пусто.

Как в операционной после того, как пациента увезли в реанимацию.

Свет выключен. Инструменты убраны. Стол пустой.

Я слышала однажды, как Штерн говорил интернам:

— Хуже всего не злокачественная опухоль, которую сразу видно.Хуже всего доброкачественная, которая растёт тридцать лет рядом с жизненно важным органом. Её не замечаешь и не боишься. А она давит. Давит. И однажды пережимает сосуд. От запущенных доброкачественных опухолей умерло людей намного больше.

— Ты не хотела ничего дурного, — повторяю я.

Кира кивает. Часто. Мелко.

— Но ты разрушила нашу семью, Кир. И ты уничтожила нашу с тобой дружбу. Раз и навсегда. Ты для меня… мертва.

Она вздрагивает. Будто я её ударила.

Я разворачиваюсь и иду к двери.

Колокольчик звенит.

За спиной я слышу, как Кира воет. Тонко. На одной ноте. Я не оборачиваюсь.

И мне её ни капли не жаль.

На улице уже темно.

Фонари зажглись. Жёлтые, в ореолах последней, осенней мошкары. Где-то в соседнем дворе играет музыка. Пахнет опавшими листьями…

Я стою у машины и не могу открыть дверь. Ключ в руке. Руки не дрожат.

Просто не могу.

Колокольчик звенит второй раз. Стучит трость по ступенькам. Раз, пауза, два, пауза.

Медленно. Звягинцев спускается, держась за перила.

Встаёт рядом.

Прислоняется к машине. Выдыхает. Со свистом.

Мы долго молчим.

Бант скулит на заднем сиденье и тычется носом в стекло.

— Её надо было к психиатру, — говорю я наконец. Голос чужой. — Двадцать лет назад. Надо было заметить. Я врач. Я должна была заметить.

— Ты была её подругой. А не врачом.

— Я всем врач, Саш.

Он поворачивает ко мне голову.

Саш.

Первый раз за три месяца.

Я прислоняюсь к машине рядом с ним. Плечом к плечу. Как тогда, у лодочной станции. Только теперь не для того, чтобы он не упал.

— Ты правда не изменял? — спрашиваю я.

Он молчит.

— Саша.

Тишина.

— Саша, не молчи! Саша, я хочу знать правду. Пусть она будет горькой, пусть. Скажи. Я больше не выдержу ЛЖИ! Ты решил, что я гулящая, и что у тебя тоже есть право. И ты дома не ночевал, ты приходил, от тебя несло духами. Скажи, как есть, и я переживу. Клянусь…

— Не изменял.

Тихо выдыхает в темноту.

— Я ночевал у друзей. Потом… пришёл в бар, — говорит он. — «Маяк». У вокзала. Сел. Взял коньяк. Сидел. Там девки есть. Такие. Ну, ты понимаешь. Одна подсела. Молоденькая. Духи эти. Карамель с какой-то дрянью. Прилипла. На колени сесть пыталась. Сигаретой в лицо дымила. А я сидел и думал: вот сейчас. Сейчас возьму её за руку, отвезу в гостиницу, и всё. И ты узнаешь. И тебе будет так же, как мне, когда читал, что ты хочешь кого угодно, только не меня.

Он замолкает.

— И? — говорю я.

— И не смог.

Он трёт лицо ладонью. Трансплантат натягивается.

— Банально не смог, Марин. Сидел до пяти утра. Коньяк пил. Она мне про свою жизнь рассказывала. Про ребёнка, которого у бабки в деревне оставила, а сама, значит, здесь, интимом приторговывает. Я ей денег дал, чтобы отлипла. Потому что у меня бы не встал даже под дулом пистолета. Мне так паршиво было, ты бы только знала! А потом поехал к лодочной станции. Я курил и жрал виски, спал в машине. Духами этими от неё провонял, как от помойки.

Табак. Карамель. Итальянская рубашка.

— А потом?

— У Сомова в гараже, — говорит Звягинцев. — Он же тоже знал. Ну, про анкету. Я ему рассказал. Больше некому было. Он мне сказал:«Саня, ты дурак. Ты херню про Маринку несёшь! Не могла она! А если смогла, значит, у вас что-то не ладится. Если она тебе дорога, не накручивай себя. Спроси её прямо!»А я не мог. Прямо. Боялся, что скажешь«да, я тебя не хочу, да, наш брак у меня в печёнках сидит!»

— У Сомова?

— У него…

А я и не знала, что они настолько дружны! Знала, что они приятели и не подозревала, насколько тесно общаются.

Сомов.

Он приносил мне шоколадки и бутерброды, смотрел на меня с тревогой.

Весь город знал больше, чем я.

— А вафли? — спрашиваю я. — С клубникой. Сердечком.

— Хотел помириться, — просто говорит он. — Думал, ты увидишь, что я пришёл, что я стараюсь. Что я не такой, как некоторые. Ты же любишь клубнику.

Клубничка.

А я думала, издевается.

— И «оазис», — говорю я. — Зачем тогда весь этот цирк? «Я буду тебе изменять». «Ты не имеешь права». «Чистый оазис». Ногу на ногу. Духами облился. Насвистывал. Зачем, Звягинцев?

Он долго молчит.

— Хотел проучить, — говорит он наконец. — Так, чтоб… небо показать в алмазах. Чтоб ты прибежала. Схватила меня за рукав на пороге. Закричала. Разревелась. И призналась. Сама. «Прости, Саша, была какая-то дурь, сайт». И я бы… Не знаю. Простил бы. Наверное. Или нет. Но хотя бы знал, в чём дело.

Он усмехается криво.

— Ты должна была остаться оазисом. Понимаешь? Для меня. Чистым. Тем, чем была всегда. А я узнал, что ты… И решил, что пусть лучше ты узнаешь, каково это. А ты не прибежала.

— Не прибежала.

— Ты отослала меня прочь, сидела с кружкой и равнодушно пила чай. Я чуть не сдох в дверях, пока ты этот глоток делала.

Я закрываю глаза.

Двадцать три года.

Двадцать три года рядом со мной жил человек, который мог что угодно: разгружать вагоны ночами в самом начале, помогать с детьми, строить бизнес с нуля, полезть в горящий дом.

Но просто спросить?!

Просто спросить он… не мог!

А я не заметила, как в нём полтора месяца росла опухоль обиды и ревности.

Мы не заметили, не спросили.

Оба.

— Ты в больнице говорил, пускать кого угодно, только не её. Каково мне было это услышать а? Ты и представить себе не можешь!

Он отворачивается.

— Ты бы видела меня тогда, — говорит он глухо. — Лицо, как подушка. Трубки. Судно. Ты бы пришла жалеть. Как врач жалеет чужого. С этим своим лицом, которым ты родственникам в коридоре говоришь «делаем всё возможное». Я бы не пережил. Я лучше бы сдох там, чем ты меня вот так жалела. Жена, которая мне изменяла. И которую я… которую я довёл.

— Я тебе не изменяла.

— Теперь знаю.

— А «Гавайи»? — спрашиваю я. — Зачем?

— Хотел понять, какая ты. Настоящая.

Он пожимает плечами. Морщится: плечо тоже в рубцах.

— Та, с сайта, которая писала Серёге про халат? Или та, с которой мы начали со студенческой общаги? Попросил Даню симку купить. Номер твой я и так знал. Ну и…

Боже, а ведь правда! Симка… Я слышала от Дани и не связала одно с другим!

Он поворачивается ко мне.

— И когда я написал «как водится, он мудак» Я пять минут это набирал. И думал: вот сейчас. Сейчас она скажет: «Мудак, конечно». «Кобель». «Козёл». И я пойму, что всё. Что нужно отпустить.

Пауза.

— А ты написала «не обсуждаю с посторонними».

Он замолкает.

А я вдруг понимаю, что плачу.

Опять. Тихо. Слёзы текут сами и капают на льняную рубашку.

— Я с тобой флиртовала, — говорю я. — С чужим. Три недели. Я думала, что ты чужой. Я краснела, Саш. Я хотела с тобой встретиться. С незнакомым мужиком. Это тоже измена? Да?

— С мужем, Таити.

Он говорит это очень тихо.

— Ты флиртовала с мужем. Но если предъявлять, то и мне предъяви, я флиртовал с какой-то Таити, живущей на чёртовой даче, и я двадцать три года тебя такой не знал!

— Я флиртовала с мужем.

— Я еще больше влюбился в жену, — говорит он. — Окончательное решение через три недели. Мы ещё женаты! — заявляет строго. — Вот уж не думал, что скажу это, но… боже храни бюрократию!

Я смеюсь сквозь слёзы. Некрасиво. С мокрым носом.

Он смотрит на меня, как на сокровище, а потом лезет в карман брюк.

Достаёт что-то маленькое. Сжимает в кулаке. Не показывает.

Держит.

— Что будем делать, Таити? — спрашивает он.

Разжимает ладонь.

Кольцо.

То, которое я сняла и запихала в торт, а он чуть не проглотил.

Боже…

— А что тут поделаешь, Саш? Мы столько наворотили!

— Я хочу, чтобы ты осталась моей женой. Я хочу, чтобы ты дала нам шанс вопреки. Вопреки всему: ссорам, недомолвкам и всем несчастьям. Но если ты на захочешь, я точно не сдамся. Так и знай.

— То есть выбора у меня нет?

— Есть. Если ты откажешь, я буду не рад, но и не перестану тебя любить. Как скажешь, так и будет.