Глава 8

— Левашова! — Кира медленно поворачивается ко мне и держит дверцу холодильника так, будто показывает улику в суде. — Это что?

— Холодильник.

— Это не холодильник! Это морг! Тут только горчица и огурцы! Ты что ешь?!

— Даня вчера гречку приезжал, мы готовили, — киваю на кастрюлю на плите.

Кира заглядывает. Кастрюля пустая и немытая.

— Всё, — говорит Кира решительно. — Я заказываю еду. Суши. Нет, суши нельзя, ты ослабленная. Грузинскую. Хинкали. Нет, пхали и лобио, тебе нужен белок.

Она достаёт телефон, тычет в экран, и через пять минут еда уже в пути. Кира всегда всё умеет быстро.

Потом открывает вино, достаёт бокалы, наливает, садится напротив меня и складывает руки на столе.

— Рассказывай. Всё. С того дня. По порядку.

И я рассказываю.

Про ужин. Про торт. Про кольцо в креме. Про бусы и огурцы. Про гитару.

Кира слушает. Сначала сочувственно кивает. Потом глаза у неё округляются. Потом она прикрывает рот ладонью. На моменте, где мама выплёскивает на свекровь рассол, Кира издаёт писк. На моменте с гитарой она роняет голову на скрещённые руки и трясётся, и я не сразу понимаю, что она смеётся.

— Прости! — Она поднимает мокрое от слёз лицо. — Прости, Марусь, это не смешно. Это ужасно. Это трагедия. Но Виктор Андреевич с гитарой…

И я тоже улыбаюсь. Впервые за три недели, кажется.

Губы с непривычки тянет, как после анестезии.

— Тортом, — повторяет Кира, промокая глаза. — В рожу! При всей родне. Ну ты, Левашова, даёшь. Двадцать три года тихоня, отличница, а потом как рванёт… Я бы так никогда не смогла.

— Смогла бы.

— Не-а. — Кира качает лимонной головой и отпивает вина. — Мне некого было тортом. А тебе было кого.

Она говорит это легко. Без горечи.

Кира вообще такая. Та самая подруга, которая есть в каждой компании. Свободная, яркая, проработанная, со своей теорией про любую человеческую беду.

У неё на всё готово объяснение: почему мужчины уходят, почему женщины остаются, почему у Светки из фитнеса муж запил. Она раздаёт советы щедро, как конфеты на детском празднике.

А сама возвращается из отпуска в пустую квартиру, где её ждёт только фикус.

— А он что? — спрашивает Кира, подливая мне вина. — Звонит? Пишет? Просится назад?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Водителя за вещами прислал. Со списком. Напечатанным.

Кира хмыкает и откидывается на спинку стула. Тянет из бокала.

— А живёт где? Один? Или у неё?

— Не знаю, Кир. Мне всё равно.

— Правильно! — Кира кивает несколько раз, быстро, будто соглашается с чем-то своим. — Правильно, Марусь. И не надо знать. Отрезала, и всё. Он своё выбрал.

И только тут замечает пакет из дьюти-фри, который так и валяется у её ног.

— Ой! Я же тебе подарочки привезла, и, конечно, магнитики привезла!

В пакете — мой любимый парфюм и набор с лосьоном и дезодорантом.

И, конечно, магниты.

Штук восемь. Турецкий глаз. Верблюд.

Кусочек Памуккале. Какая-то тарелочка с надписью «Kemer».

Кира выкладывает их в ряд, двигает, как фишки на доске, и заодно пытается продолжить:

— И вот этот, смотри, я его в Анталии в старом городе… Подожди. Подожди-подожди.

Замирает с верблюдом в руке.

— Слушай, до меня только сейчас дошло… — медленно говорит Кира. — А я-то думаю, чего они там не поделили.

— Кто?

— Твои! Родители твои. И его.

Верблюд так и остаётся лежать у неё в ладони.

— Ты про что?

***

Мои родители и Сашины живут на одной улице. На Садовой. Через забор.

Так получилось не сразу. Пятнадцать лет назад, когда у Звягинцева пошли дела в гору, первое, что он сделал на первые большие деньги, купил родителям дом. Его отец тогда только-только перенёс инфаркт, из хрущёвки на пятом этаже ему было не спуститься и, тем более, не подняться без длительных пауз. Саша полгода искал подходящий вариант. Нашёл. Показал мне фотографии: одноэтажный кирпичный, с садом, с беседкой, тихая улица.

Адрес я увидела уже на договоре.

Садовая, двенадцать.

Мои родители жили на Садовой, четырнадцать. С восемьдесят девятого года.

— Саш, ты издеваешься? — спросила я тогда.

— Марин, это же идеально! — сказал он, сияя. — Будут дружить. Помогать друг другу. Внукам удобно, бабушки рядом. Отцы на рыбалку вместе будут ходить.

Отцы действительно начали ходить на рыбалку.

Бабушки начали войну.

Холодную. С разведкой, дипломатическими нотами и мелкими пограничными инцидентами.

Чья яблоня больше затеняет грядки.

Чья собака лает по ночам.

Кто неправильно поставил машину.

Кто на Пасху испёк кулич больше.

У кого цветник — гордость улицы, а у кого помидоры поспели раньше…

Но всегда в рамках. Всегда прилично.

Всегда улыбаясь через забор.

— Тётка у меня на Садовой живёт, — говорит Кира. — Люба. Ну, помнишь, я говорила? Двадцать второй дом, наискосок. Я вчера с самолёта к ней заехала, отдала гостинцы. Ну и она мне взахлёб, вот просто взахлёб. Говорит, Кира, у нас тут кино! Лучше любого сериала!

Холодеет у меня под ложечкой. Как перед наркозом, когда вводят препарат, и по вене ползёт что-то ледяное.

— Какое кино?

— Ну твои с Звягинцевыми. Война! — Кира округляет глаза. — Натуральная! Люба говорит, как-то сразу началось, недели три назад. Ну, теперь-то понятно, после вашего ужина. Сначала вроде ничего. А потом твои… Левашовы, в смысле… потравили мышей. У себя в сарае. Ну, мыши же, лето, всё такое.

— И?

— И мыши к Звягинцевым побежали. От отравы. Ну, они же сразу не дохнут, они бегут. Через забор. А у Звягинцевых кот. Этот, как его. Жирный такой, рыжий.

— Маркиз, — говорю я онемевшими губами.

— Маркиз! — радуется Кира. — Ну вот. Маркиз, значит, мышей этих нажрался. Отравленных.

Пауза.

— И сдох.

— Ёпта… — выдыхаю я, подхватив слово-паразит у сына.

Маркиза Нелли Аркадьевна любила больше, чем мужа.

Маркизу покупали корм по три тысячи за пачку.

Маркизу вызывали ветеринара на дом, когда у него был запор.

Маркизу на Новый год дарили подарки. Нелли Аркадьевна фотографировала его в колпачке Деда Мороза и рассылала в семейный чат.

— Ты что! — Кира уже вовсю листает телефон. — Там кино! Вся улица смотрит! Ставки делают! Вовка Ершов из шестнадцатого, ну, этот, помнишь, который на мотоцикле разбился, хромым стал… Он сделал в чатике отдельную тему «Тотализатор Левашовы против Звягинцевых» … Сейчас по гостевой ссылке зайдём. Ого, сколько тут людей! У вас столько соседей не живёт на улице. Похоже, весь район ставки делает.

Она разворачивает ко мне экран.

Чат называется «Садовая 🌳 Соседи».

Сто сорок три участника — в основном чате, и пятьсот семьдесят один — в тотализаторе.

Сообщения летят вверх, одно за другим, со скоростью пулемётной очереди.

Фото: Нелли Аркадьевна в чёрном платке у свежего холмика в саду под яблоней. На холмике крест из двух палочек от эскимо.

В руках у неё мисочка Маркиза.

Подпись:«Похороны у Звягинцевых. Держимся, соседи 😢»

Фото: мама в тапках и халате у забора, руки в боки.

Подпись:«Левашова говорит, её отрава стоит в сарае ЗАКРЫТОМ, а кот сам виноват, нефиг жрать что попало»

Сообщение от Вовки Ершова:

«Ставки принимаются! Левашовы 1.8 / Звягинцевы 2.1. Гриша, ты за кого? Уверен, будет жарче, чем на прошлой неделе, когда наши соседи друг другу пакостили с поливом»

Фото: мамины простыни на верёвках. Белые, накрахмаленные, с кружевной оторочкой. Мамина гордость.

Подпись:«Галина Петровна бельё повесила. Кто-нибудь, предупредите её, что сегодня северный ветер»

Фото: огород Звягинцевых, в дальнем углу, у самого забора. Там дымится что-то чёрное.

Покрышки.

Штук пять, сваленных одна на другую. От них валит жирный, густой, чёрный дым. А рядом, на табуретке, стоит напольный вентилятор.

Старый, советский, с синими лопастями. Направлен ровно на мамины простыни.

И рядом Михаил Ильич с удлинителем в руках.

Подпись:«ЗВЯГИНЦЕВЫ ЖЁГУТ РЕЗИНУ!!! С ВЕНТИЛЯТОРОМ!!!»

«Нелли Аркадьевна требует мести за Маркиза!!! Ставки пересмотрены!!!»И дальше десятки комментариев.

«Ахаха». «Это законно?»

«Вызывать участкового?»

«Не надо, интереснее»

«Галина Петровна вышла!!!!»

«Сейчас начнётся»

«Орут?»

«Визжат, как свиньи! Будет махач!»

И опять сообщение от Ершова:

«Кто ставит на то, что Нелли Леопардовна поправит химию Галине Училке?!»

Кто-то добавил:

«Я за то, что Училка на флаг порвёт Леопардовые лосины!»

Ершов: «СТАВКИ ОБНОВЛЕНЫ!»

Я смотрю на время под фото.

17:43.

А сейчас…

— Два часа назад это было, — говорит Кира, отбирает телефон и листает дальше. — Смотри, там дальше ещё, кажется, видео было, как Галина Петровна со шлангом…

Она осекается.

Палец её останавливается на экране.

И лицо у неё меняется.

Загар будто линяет. Кожа под ним становится серой, как бумага. Губы приоткрываются. Зрачки расширяются.

— Ой, — говорит Кира.

— Что?

— Ой, Марин…

— Что, Кира?!

Она не отвечает. Икает. Один раз. Второй. Нервно, судорожно, прижимая ладонь ко рту. Спазм диафрагмы.

И протягивает мне телефон.

Видео. Минута назад. Снято трясущимися руками, откуда-то с дороги. Качается, дёргается, в кадр попадает чей-то локоть, затылок.

Кто-то кричит за кадром матом.

«Звоните! Мать вашу, звоните!»

И дым.

Серый, клубами, в полнеба.

Под дымом пляшет оранжевое пламя, весело пожирая дом, где я училась ползать, а потом и ходить!

— Там пожар. ПОЖАР!

***

Я не помню, как встаю.

Помню, что опрокидываю бокал, и вино течёт по столу, красное, как кровь, и капает на пол. Помню, что турецкий верблюд падает на пол и разбивается.

Слышу, как Кира что-то кричит мне вслед.

Я ключи от машины и не нахожу, а они — у меня в руке.

Я обуваюсь на ходу, кое-как.

Руки не дрожат. Руки меня никогда не подводили.

Но… Как желе, трясутся колени.

Я выбегаю во двор, на ходу набирая номер мужа.

Гудок.

Второй.

Я сажусь в машину, пытаюсь попасть ключом в замок зажигания и не попадаю.

Третий.

Ну же! Ну же, Звягинцев, возьми трубку, сукин ты сын, ты мне нужен, ты мне сейчас нужен, как никогда…

Четвёртый.

Щелчок. Соединение.

— Урод! — ору я в трубку так, что звенит в ухе. — Ты где?! Твои родители моих сжигают!!! Слышишь меня?! Там пожар, на Садовой пожар, твоя мать дом подожгла…

И осекаюсь.

Потому что на том конце кто-то дышит. Шумно и сбивчиво, будто запыхался от бега или… от скачки верхом.

— Алло?.. — отвечает мне женский голосок. — Алло, я вас не поняла. Какой пожар? Кто это?