Глава 9

— Кто это? — повторяет голосок. — Алло? Это телефон Александра Михайловича, он… он сейчас не может…

Не может.

Конечно, не может.

Вечер.

Запыхавшийся женский голос.

Его телефон в чужих руках.

Наверно, он и в офисе трахается. С секретаршей!

— А вы кто? — спрашиваю я.

— Я Лиля. Лилия. Секретарь Александра Михайловича… Ой, простите, а вы по какому…

Секретарь.

Я сбрасываю вызов.

Секретарша. С его телефоном. Дышит, как после стометровки.

Он даже секретаршу трахает.

Боже, как банально. Как в анекдоте. Как в дешёвом сериале, который мама смотрит по вечерам, а потом пересказывает мне по телефону, и я говорю: «Мам, ну так не бывает».

Бывает, мама. Всё бывает. Директор и секретарша.

Совещание, стол в переговорной, опущенные жалюзи.

Ключ наконец входит в замок зажигания.

Не думай, Левашова. Не сейчас.

***

До Садовой ехать двадцать пять минут. Я долетаю за пятнадцать.

На двух светофорах еду на красный. На одном повороте машину заносит, и сзади кто-то долго, истерично сигналит.

Дым я вижу за три квартала.

Он поднимается над крышами частного сектора серым столбом, плотным, как вата, и расползается по небу, заслоняя вечернее солнце.

Солнце сквозь него кажется тусклым медным пятаком.

В машину, даже через закрытые окна, пробивается запах гари. Резкий, едкий, от него першит в горле.

На въезде в Садовую стоят машины. Легковушки, приткнутые к заборам как попало, наполовину на тротуаре. Проехать никак.

Я бросаю машину прямо посреди дороги и бегу.

Садовая. Тихая улица, по которой я каталась на велосипеде «Школьник», по которой возвращалась с выпускного босиком, с туфлями в руках…

Сейчас на ней людно, как на первомайской демонстрации.

Все здесь. Весь частный сектор.

Люди стоят вдоль заборов, толпятся на дороге, сидят на лавочках, на капотах машин.

С детьми на руках. Женщины в фартуках, мужики в трениках, с бутылками пива. Подростки на великах. Бабка Шура из восьмого дома со своей табуреткой, специально вынесла, чтобы сидеть.

И почти у всех в руках телефоны.

Поднятые над головами. Камерами к дому номер четырнадцать.

Снимают.

А дом горит.

***

Я проталкиваюсь сквозь толпу, работая локтями, и выхожу к ленте.

Красно-белая, полосатая, натянута между двумя столбами, от фонаря до забора Ершовых.

За лентой, у ворот, пожарная машина.

Одна. Старая с облезлой красной краской.

Двое пожарных в касках разматывают рукав. Третий что-то кричит в рацию.

А за ними мой дом.

Дом моего детства. Одноэтажный, деревянный, забор выкрашен голубой краской, которую папа обновлял каждые три года.

Горит веранда.

Горит правая половина, где кухня и родительская спальня. Оранжевые языки выбиваются из окон, облизывают резные наличники, лезут вверх, на крышу.

Стёкла лопаются одно за другим, с сухим звонким треском, будто кто-то стреляет из пистолета.

Шифер на крыше вздувается пузырями и тоже стреляет, разлетается осколками.

Жар доходит даже сюда.

Бьёт в лицо, как из открытой духовки.

Дальше, в глубине участка, за яблонями, я вижу забор.

Покосившийся, почерневший. Под ним, в огороде Звягинцевых, чернеет пятно.

Обугленные остовы покрышек. Рядом валяется опрокинутый вентилятор с оплавленными синими лопастями.

А на бельевой верёвке во дворе висят мамины простыни.

Серые, в чёрных разводах сажи. Одна горит. Край тлеет оранжевой каймой.

Отсюда видно, как оно шло. Как по бикфордову шнуру.

Искры от костра с покрышками.

И вентилятор. Который дул.

Сухая трава у забора, июль, три недели без дождя.

Верёвка. Простыни. Веранда.

Дом…

— Пропустите, — говорю я пожарному. — Это дом моих родителей.

— Женщина, назад! — не глядя, рявкает он. — Отойдите за ленту, сейчас рванёт газ!

— Там газ отключён, у них баллон в пристройке, это с другой стороны…

— Назад, я сказал!

Внезапно я слышу:

— Ставочки, ставочки, господа! Последние минуты, принимаю!

Голос бодрый, развязный, звучит прямо у меня за спиной.

Я оборачиваюсь.

Вовка Ершов. Сосед. Мой ровесник. Мы вместе ходили в садик, и он однажды столкнул меня с горки, а я сломала руку. Потом он учился в ПТУ, потом торговал на рынке китайскими куртками, потом разбился на мотоцикле и с тех пор хромает.

Сейчас он стоит на капоте своей «Лады», как на трибуне. В руке телефон, в другой блокнот. Пузо в растянутой майке. Кепка козырьком назад.

— Итак, народ! — вещает Вовка. — Ставим, сколько простоит крыша! До девяти или после девяти! До девяти пятнадцать, после девяти два к одному! И отдельно по спору: Левашовы или Звягинцевы, кто первым в суд подаст, пятьдесят на пятьдесят! Гриша, ты на что? Гриша ставит сотку на «до девяти»!

— Двести на «до девяти»! — кричит кто-то из толпы.

— Принято! Двести на «до девяти»! Семёновна, тебе запишу?

Семёновна что-то отвечает, и в толпе смеются.

Смеются.

Смеются и делают ставки.

Я иду к «Ниве».

Не бегу. Иду. Ровно, спокойно, как хожу по коридору отделения, когда мне сообщают, что у пациента в восьмой палате остановка. Когда бежать уже поздно, а надо дойти и сделать.

Толпа расступается. Не знаю, почему. Может, что-то у меня в лице.

Вовка замечает меня, когда я уже в двух шагах.

— О! — радостно орёт он и слезает с капота. — Маринка! Левашова! Ну ты как? Держись, мать! — понижает голос до шёпота. — Слушай, а может, скажешь по-соседски, у твоих страховка есть? А то тут у нас спор… Десять процентов от выигрыша ставки будут твоими! Тут весь район ставит, круче, чем на игровых автоматах!

Я ни разу в жизни никого не била.

Нет. Вру. Одного била. Сашу. Тортом. Три недели назад.

Но кулаком — ни разу.

Руки хирурга — это инструмент.

Их берегут, как скрипач бережёт скрипку.

Мой преподаватель говорил:

«Мариночка, запомни, пястная кость ломается от одного неудачного удара. И всё. И не будет у тебя больше рук»

Я сжимаю кулак.

И… бью Вовку Ершова в нос.

Хруст.

Короткий, влажный, очень знакомый.

Хрящ перегородки. Может, и носовая кость.

Смещение со сломом, скорее всего.

Вовка отлетает к «Ладе», стукается спиной о капот и садится на асфальт. Кепка слетает у него с головы.

Телефон падает. Блокнот падает, и листки со ставками разлетаются по дороге.

Из обеих ноздрей хлещет кровь.

— А-а-а! — воет Вовка, зажимая лицо. — А-а-а, она мне нос сломала! Сломала!!!

— Сломала, — подтверждаю я. — Голову не запрокидывай, наклонись вперёд, зажми крылья носа. Приложи холод. В травмпункт на Лесной, там сегодня Карпенко дежурит, скажешь, что от меня, он вправит.

Руку ломит. Костяшки горят. Я разжимаю и сжимаю пальцы. Все двигаются. Все целые.

— Это святотатство, Вовка, — говорю я ему. — Спорить на чужое горе. Там, может, люди, в огне, а ты…

И разворачиваюсь.

Тишина стоит вокруг такая, что слышно, как трещит огонь.

Никто больше не смеётся. Никто не делает ставок.

Люди смотрят на меня. Семёновна прикрывает рот ладонью. Гриша прячет за спину сторублёвку.

Бабка Шура крестится на своей табуретке.

Кто-то опускает телефон.

Кто-то, наоборот, поднимает выше, и я знаю: к вечеру эта запись будет в чате «Садовая 🌳 Соседи».

На следующее утро разлетится и городские группы, соберет сначала десятки, а потом и сотни тысяч просмотров.

Кардиохирург Левашова бьёт в нос одноклассника!

А потом начинается.

Сначала тихо, где-то слева, у забора Смирновых. Шёпот. Потом громче. Как волна. Катится по толпе, от человека к человеку, от забора к забору.

— …в доме…

— …кто в доме?..

— …Левашовы…

— …да не выходили они…

— …я ж говорю, Галина со шлангом была на улице, в огороде её искать надо. На поливе!

— … что ты людей в заблуждение вводишь, это час назад было, она Нельку окатила из шланга, обозвала матом, и ушла. Домой! Домой она зашла, я своими глазами видела.

— …а Виктор Андреевич?.. Машина-то его во дворе стоит, вон, видишь, «Жигули» …

— …значит, дома…

— …оба там…

— …господи, сгорят…

Я поворачиваю голову.

Папины «Жигули». Бежевая «шестёрка», которой тридцать лет, которую папа отказывался менять, потому что «она ещё меня переживёт». Стоит во дворе, у гаража, в стороне от огня. Боковое стекло треснуло от жара. На капот падают хлопья сажи.

Машина во дворе.

Папа без машины никуда. Даже в булочную за два квартала.

Значит…

— Мама, — говорю я вслух. А потом кричу. — Мама!!! Папа!!!