Глава 11

Глава 11

Я вошла в свою комнату, которая шесть месяцев видела мои слезы обиды и боли.

Села на край кровати. Внушительный мешок с золотом звякнул о деревянный пол.

«Интересно, сколько здесь? Тысяча лорноров? Или меньше?» — подумала я, а потом зажмурилась, чувствуя, как по щеке катится слеза.

Рука сама потянулась к шее. Пальцы нашли застёжку. Цепочка скользнула вниз, и медальон упал на мою дрожащую ладонь — тяжёлый, тёплый, будто живой.

Закрыв глаза, я сделала глубокий вдох. Воспоминания стали медленно перетекать в медальон.

Я не знала, откуда взялся этот магический дар.

Он проснулся сам, в ту ночь, когда я впервые увидела ненависть в глазах Дитера. Этот дар родился из боли. Из невыносимого чувства обиды.

Если бы мне сказали об этом года четыре назад, я бы рассмеялась и фыркнула. Тоже мне, магия. В том мире, откуда я пришла, магия — это шарлатанки, шоу, объявления в газетах о снятии порчи и приворотах.

А здесь, в этом мире, она реальна. И я всё никак не могу к этому привыкнуть. Хотя, казалось бы, пора. Пора привыкнуть к тому, что болезни лечатся зельями. Что магические вывески сверкают иллюзиями, что даже некоторые платья пропитаны магией настолько, что на них появляются и меняются узоры.

Воспоминания всё перетекали и перетекали. Я чувствовала, как горечь во рту понемногу растворяется. Грани казались не такими острыми, не такими болезненными. Железный обруч на сердце немного разжался, давая мне возможность сделать вдох.

Это не значит, чтобы я забыла всё. Нет. Просто боль немного притупилась.

Медальон щёлкнул. Не снаружи. Внутри. Словно дверь, которую заперли на ключ. Воспоминание о его крике оседало тёмной прожилкой на поверхности, шёпот «убирайся» остывал холодным бликом…

Я прижала его к груди. Впервые за полгода в горле не стоял ком. Только тихое, почти физическое облегчение.

Я не забираю его любовь. Я оставляю за собой право хранить её в тайне.

Через час я уйду. А это останется со мной. Навсегда.

Горечь на языке превращалась в тепло металлического привкуса.

Золото в мешке тянуло плечо, но тяжесть в груди не шла ни в какое сравнение.

Я кивнула слугам — старому повару, который избегал смотреть мне в глаза, горничной, сжавшей в руках стопку полотенец так, будто боялась уронить.

Герцогиня обняла меня, пахнущая лавандой и старой бумагой, а Хальдор лишь положил ладонь на мое предплечье — коротко, по-мужски, без лишних слов.

Их тихие напутствия повисли в воздухе, но я не ответила. Слова застряли в горле, превратившись в комок, который я уже привыкла проглатывать.

Коридор дышал холодом, каким-то особенным, могильным воздухом, который бывает только в домах, где долго болеют.

Мои пальцы скользнули по дверной ручке — холодное серебро обожгло кожу, но я не отдернула ладонь. Мне нужно было почувствовать этот холод. Чтобы запомнить. Чтобы он выжег внутри всё лишнее, всё тёплое и мягкое, что ещё цеплялось за иллюзию «мы».

Мешок с золотом — теперь чужим грузом. Здесь, у порога его спальни, деньги не имели веса. Здесь вес имело только то, что я носила в груди — тяжёлое, колючее, не дающее вдохнуть полной грудью.

Я толкнула дверь. Она не скрипнула.