Глава 24

Глава 24

— Надеть самое нарядное платье! Оно в шкафу! Сделай прическу и строй глазки всем, кого увидишь! — донеслось вслед, когда я натягивала плащ. Грубая шерсть колола шею, но это было живое ощущение, земное. — Авось среди них и судьба твоя!

Дверь захлопнулась, отрезав меня от наставлений.

Улица встретила меня гомоном, запахом жареного лука, конского навоза и сырой каменной пыли, принесённой ветром с набережной.

Я плохо знала эти кварталы.

Шесть месяцев моя вселенная ограничивалась тяжёлыми дубовыми дверями поместий, выложенными мрамором коридорами и тишиной его спальни, где время тянулось, как густая смола.

Здесь всё было иначе.

Кирпичные фасады, потемневшие от копоти и дождей, нависали друг над другом, будто сговариваясь не пропускать солнце.

Мостовая стонала под колёсами тяжёлых телег.

Торговцы кричали, подзывая прохожих, женщины в платках спешили к общественным колодцам, ведь не у всех дома был магический водопровод, а где-то в переулках уже звенел мерный, неумолимый молот кузнеца.

Я шла, втягивая голову в воротник, ища не просто стены, а пространство.

Небольшое. Проходное. Такое, куда люди будут заходить не потому, что обязаны, а потому, что им нужно выдохнуть.

Мои глаза скользили по вывескам: «Парикмахер», «Трактир», «Лавка свечника». Везде было слишком тесно, слишком громко, слишком чуждо.

Я уже готова была повернуть назад, когда взгляд зацепился за узкий проход между ювелирной мастерской и прачечной. Там, в нише, притаилось помещение с покосившейся дверью и старой, облупившейся дощечкой: «Сапожная мастерская».

Окна были забиты пылью, но подоконники широкие, крепкие, из цельного дуба.

Дверь скрипнула, выпуская мужчину в потёртом сюртуке и с тростью из чёрного дерева. Он остановился, щурясь на меня. Лицо в глубоких морщинах, глаза цвета выцветшего, застиранного голубого сукна.

— Простите, — мой голос прозвучал глуше, чем я хотела. — Вы хозяин? Помещение продается?

— Продаю, — кивнул он, опираясь на трость. В голосе не было ни интереса, ни раздражения. Просто сухой факт, как цена на муку.

— Сколько стоит?

— Восемьсот лорноров. Если берёшь сразу. Без торга.

Цифра повисла в воздухе, тяжёлая и неумолимая. Мешок золота, оставленный в моей комнате, вдруг показался не спасением, а лишь временной передышкой. Восемьсот — это почти всё. А если клиенты не придут? Если дар выжжет меня изнутри, как выжег мать? Если я стану тем же фильтром, через который течёт чужая боль, пока не высохнут вены?

Если я не смогу? Мне бы попробовать для начала. Научиться…

— А если… аренду? — спросила я, глядя, как мимо проходит женщина с тяжёлой корзиной белья, как мальчишка гонит ржавый обруч по мостовой, как жизнь течёт, не обращая внимания на мои страхи.

Группа мальчишек играла в войну. Один из них кричал, что он генерал-дракон Моравиа. И прыгал с рассохшейся бочки на врагов.

— Пятьдесят в месяц. Вперёд. И ремонт за свой счёт. Крыша течёт, пол гниёт, печь требует чистки.

— Пятьдесят… — я замялась, пальцы непроизвольно сомкнулись на холодном металле медальона под плащом. Он не пульсировал. Просто лежал. Как якорь. Как напоминание о том, что я больше не могу бежать от себя.

И тут я увидела лицо.

Не сразу бросилось в глаза, но заставило кровь стыть в жилах. Высокий воротник тёмного плаща, линия плеча, знакомая до боли в мышцах. Тот, кто полгода назад держал мою руку в бреду, кто шептал «убирайся» и «останься» в одно дыхание. Дитер.

Оно мелькнуло в толпе, за спиной старика. Я увидела черную карету с гербом Моравиа.

Я на мгновенье превратилась в дыхание. Застыла. Замерла. И тут я увидела, как Дитер помогает красивой белокурой девушке выйти из кареты. Ее башмачок ступил на подножку. Казалось, она настолько хрупкая, что одно прикосновение, и она рассыплется.

Они направились в сторону ювелирного. Мои глаза скользнули по вывеске, а я сглотнула, пытаясь проглотить свою боль.

— Так вы покупаете помещение или просто меня задерживаете? Знаете, у меня сегодня много дел! — сурово произнес старый сапожник.