Глава 45

Глава 45

Помещение днём выглядело иначе. Свет ложился ровнее, обнажая не грязь, а фактуру дерева. Я разложила тряпки, открыла банку с белой краской. Запах льняного масла и скипидара ударил в нос, бодрящий, химический. Кисть легла в руку, как старый инструмент. Я провела ею по подоконнику, оставляя белоснежный след чистоты.

Мазки получались уверенными. Внутри нарастало тихое, непривычное чувство — будто я не чиню чужое, а собираю своё.

Да, это мое! Мое помещение. Мое дело. А я никак не могла привыкнуть к мысли, что все это теперь принадлежит мне.

Скрип двери заставил меня замереть. Кисть капнула на пол. На пороге стояла женщина в чёрном шерстяном платье, плотно застёгнутом до подбородка. Вуаль была опущена на глаза, но я видела, как дрожат её губы. От неё пахло вербеной, старой бумагой и чем-то горьким, как полынь. Она сделала шаг внутрь, и половицы печально скрипнули.

— Вы правда это можете? — голос прозвучал шёпотом, сухим и безжизненным, как сухие листья под ногами.

Я опустила кисть.

— Что могу?

— Спрятать воспоминания в вещь. В объявлении было написано… что вы принимаете боль.

Я кивнула. Горло сжалось.

— Могу. У меня… редкий дар. Но учтите: воспоминания не исчезнут. Они останутся в голове, но потеряют остроту. Края сгладятся. Боль станет тише. Намного тише…

Женщина медленно кивнула.

Достала из складок платья кожаный кошелёк, открыла его дрожащими пальцами. На стол легла маленькая круглая рамка с потемневшим стеклом, внутри — портрет молодого человека в мундире. Рядом — пять лорноров. Монеты звякнули глухо.

— Этого хватит?

Я приблизилась и увидела, что она совсем молодая. Хотя мне показалось, что она намного старше. Горе сильно сгорбило ее и состарило. Бедная…

— Да, — улыбнулась я.

Неужели это знак самой Судьбы? Эй, судьба? Я все делаю правильно? Получается, что да?

Я подвинула кресло, усадила её. Села напротив. Портрет лёг между нами, как невидимая черта.

— Я буду держать вас за руку, — сказала я негромко и мягко. — Вспоминайте всё, что важно сохранить. Можете молча. Я увижу. И переложу на портрет. Вы потом проверите.

Её пальцы были ледяными, сухими, с узловатыми суставами. Как только наши ладони сомкнулись, воздух в комнате сгустился. Сначала — тишина. Потом удар.

Это не пришло волной. Оно ворвалось в виски, как ледяная игла.

Вспышка света. Запах пороха и мокрой шерсти. Крик, разрывающий небо на куски. Я увидела поле не с высоты, а с земли — грязь, хлюпающая под сапогами, тяжёлое дыхание рядом, рука, сжимающая мою до синяков. Потом — тишина. Пустота в месте, где только что было тепло.

Я вцепилась в подлокотники кресла. Костяшки побелели. В ушах зашумело, кровь стучала в висках, отбивая чужой ритм.

Это было не одно воспоминание. Это был осколок дня, разбитый на сотни кусков, каждый острый, каждый режущий.

Она путалась. И я понимала, что кто-то описал ей последние дни жизни ее мужа.

Я дышала через силу, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, не мои, но жгучие. Я стала ею. На мгновение — полностью. Потеряла мужа в последнем походе.

В грязи. Без прощания. Только письмо. Только рамка. Только тишина в доме.

И тут я увидела в ее воспоминаниях генерала. Он стоял в сопровождении двух офицеров и протягивал ей знамя. Лицо Дитера вдруг поплыло и дёрнулось. Обморок.

Я сама дрогнула, когда увидела его. Но не выпустила чужой руки.