Глава 12

Адриан Август

В тот год я ещё не растерял юношеской мягкости. Окружающие находили меня учтивым и сдержанным, типичным сыном своего отца — великого Канцлера.

Я отдал дань уважения генералу Валериусу у подножия парадной лестницы и завязал непринуждённую беседу со своим давним другом Юлианом. Однако, признаюсь, мой взгляд то и дело, совершенно неосознанно, ускользал в сторону галереи. Я искал её. Искал тот изящный, пленительный силуэт, который занимал все мои мысли.

— На что ты там уставился? — Юлиан проследил за моим взглядом. Прежде чем я успел ответить, он по-хозяйски закинул руку мне на плечо и шутливо встряхнул. В его глазах плясали озорные огоньки: — Слушай, ты ведь вроде как обещан моей старшей сестре. Почему же твои глаза видят только Элару? Ты, паршивец, никак решил заглянуть в чужую тарелку, пока ешь из своей?

— Юлиан! — раздался резкий окрик. Валерия терпеть не могла шуток на эту тему. Вспыхнув от гнева, она с силой ударила ладонью по каменному столу и холодно процедила: — Хватит нести чепуху. Кто это ещё здесь обручён с этим книжным червём?

У меня был покладистый нрав, поэтому я лишь улыбнулся и, мягко высвободившись из хватки Юлиана, покачал головой. Мои пальцы невольно коснулись шёлка рукава, где был спрятан подарок.

— Элара, — негромко позвал я.

Элара, разливавшая в этот момент чай, обернулась. Её лицо тут же озарилось той самой улыбкой, от которой у меня теплело на душе. Она приветливо кивнула: — Брат Адриан.

— Элара, мы можем поговорить? — в моем голосе, должно быть, промелькнула вся та нежность, которую я так старательно сдерживал. Я приглашающим жестом указал в сторону сада.

В доме Валериусов царили вольные нравы; здесь не жаловали те удушающие правила этикета, что сковывали другие знатные семьи Остерии. Элара уверенно кивнула и последовала за мной под своды лунных врат.

— Это тебе, — я достал из рукава продолговатый, изысканно украшенный футляр и торжественно протянул ей.

***

Леди Серафина Валериус

Я замерла у окна, и серебряная ложечка в моих пальцах перестала мелодично позвякивать о край фарфорового чайника. Аромат дорогого чая наполнял комнату, но я его не чувствовала. Мой взгляд был прикован к паре у лунных врат в саду.

Там, в бледном золоте зимнего солнца, стояла моя Элли. Она казалась такой хрупкой рядом с Адрианом Августом, точно первый подснежник, пробившийся сквозь ледяную корку. Адриан склонился к ней с той особенной, тихой бережностью, которая всегда выдаёт мужчину сильнее любых клятв.

Дамиан, мой прямолинейный и порывистый муж, шумно подул на чаинки в своём кубке и, проследив за моим взглядом, добродушно усмехнулся.

— Семья Августов — столпы гражданской власти, а наша семья Валериусов — щит Империи на поле брани, — пробасил он, и в его голосе зазвучала гордость. — Наши роды дружат поколениями, Серафина. Вполне естественно, что дети тянутся друг к другу. Пусть играют, пусть привыкают. У них добрые, близкие отношения.

Я обернулась и бросила на него укоризненный взгляд. Ох уж эти мужчины! Они видят перемещения полков и линии фронта, но совершенно слепы к тонким нитям, из которых плетутся женские судьбы.

— Оно-то так, мой дорогой генерал, — мягко начала я, стараясь унять тревожное биение сердца. — Но дети выросли. Посмотри на них: это уже не те невинные игры в песочнице, когда они пачкали одежду и делили сладости. Ты ведь не забыл? Много лет назад старый Канцлер дал нам устное обещание скрепить наши дома брачным союзом.

Я подошла к мужу и коснулась его плеча, ища поддержки.

— Тогда ещё никто не знал, сколько у нас будет детей. Элли в те поры даже в планах не было. Все в Остерхольде — и мы, и Августы — молчаливо решили, что Адриан предначертан Валерии. Она старшая, она была первой... Но ты посмотри на них сейчас!

Мой голос дрогнул. Я одинаково сильно люблю обеих своих девочек, но они такие разные. Валерия — огонь и сталь, она рождена для меча и открытого неба. А Элара... моя маленькая Элли после той странной болезни стала другой. В её глазах появилось что-то глубокое, затаённое, какая-то тихая печаль, которую я, как мать, чувствую кожей.

— Я боюсь, — прошептала я, — что если Элли и молодой господин Август станут слишком близки, это обернётся бедой. Обиды между сёстрами — самые горькие. Я не хочу, чтобы одна из моих дочерей чувствовала себя обделённой или виноватой в счастье другой.

Мой муж отставил чашку и накрыл мою ладонь своей широкой, мозолистой рукой. Его прикосновение всегда действовало на меня успокаивающе.

— Ты слишком много тревожишься, душа моя, — ласково произнёс он. — Обе дочери — зеницы моего ока. Семье Августов несказанно повезёт, если они введут в свой дом любую из них. Валерия — гордость нашего рода, Элара — его душа. Если дети полюбят друг друга по-настоящему, если это будет взаимно и честно... разве не этого мы хотим для них? Чины и обещания — прах по сравнению с живым чувством.

Я тяжело вздохнула, глядя, как Адриан протягивает Элли изящный футляр.

— Твоя правда, — согласилась я, хотя тревога не ушла окончательно. — Я давно заметила, что Валерия не питает к Адриану нежных чувств. Для неё он скорее добрый брат, чем будущий муж. Её сердце стремится к походам и славе, а не к тихим беседам в саду. Но если Элли он действительно по сердцу... Если эта детская привязанность переросла во что-то большее...

Я замолчала, обдумывая, как начать этот непростой разговор с дочерью.

— Хорошо. Я позже расспрошу Элли, что она чувствует на самом деле. Девичье сердце — хрупкий ларец, нужно подбирать ключи осторожно. А ты, муж мой, — я взглянула ему прямо в глаза, — постарайся при следующей встрече со старым лисом-Канцлером прощупать почву. Мне нужно знать, что на уме у Августов. Нельзя допустить, чтобы репутация моих девочек пострадала из-за старой недомолвки.

Муж серьёзно кивнул в знак согласия. Я снова отвернулась к окну. Снег на ветках искрился, а тени у лунных врат становились всё длиннее. Ох, Элли... знала бы ты, как сильно я хочу уберечь тебя от всех невзгод этого мира.

***

Элара Валериус

Под сводами лунных врат солнце рисовало на земле длинные, ленивые тени, похожие на пальцы великана, пытающегося удержать ускользающий день. Я осторожно открыла поднесённый футляр, обитый тяжелым вишневым шелком. Внутри, на подушке из чёрного бархата, покоилось изящное перо для каллиграфии, выточенное из чернильно-синего лазурита с наконечником из тончайшей шерсти редкого фиолетового горностая.

В дешёвых перьях ценится лишь блеск лака, в лазуритовых — глубина камня и мастерство резчика. Судя по золотистым искрам пирита, мерцающим в синеве, и тончайшему узору облаков, обвивающему рукоять, над этим предметом не один месяц трудился великий мастер нашей империи. Такая вещь стоила целого состояния — пары приличных деревень вместе с жителями.

— Брат Адриан, это слишком ценный дар, — я инстинктивно попыталась закрыть коробочку, чувствуя, как её тяжесть жжёт ладони. — Я не могу это принять. Это всё равно что подарить боевой корабль человеку, который просто любит пускать бумажные лодочки.

Адриан замер, глядя на меня с той самой невыносимой мягкостью, которая в прошлой жизни казалась мне единственным светом в непроглядной тьме.

— Я приобрёл его совершенно случайно, — его голос был тихим, обволакивающим, как дорогое вино. — Вспомнив о твоём редком таланте к живописи и каллиграфии, я позволил себе дерзость купить его. Если тебе не нравится этот камень, Элли, значит, я поступил в высшей степени неподобающе.

Он всегда виртуозно умел так ставить вопрос, что любой дальнейший отказ выглядел бы уже не скромностью, а осознанной грубостью. Я тихо вздохнула, признавая поражение, и приняла футляр обеими руками.

— Было бы верхом невежливости отказываться во второй раз. Спасибо, брат Адриан. Я буду хранить его... как зеницу ока.

— Я искренне рад, что тебе по душе, — он смотрел в мои глаза так пристально, что я заметила, как кончики его ушей предательски покраснели, контрастируя с белоснежным воротником.

Но в самой глубине его взгляда, за этой завесой нежности, промелькнула едва уловимая тень меланхолии. Он чувствовал это — я знала наверняка. Девушка перед ним всё ещё была близкой, ласковой и искренней, но в моём взгляде больше не было того слепого, удушающего обожания, что раньше. Мои щёки не пылали румянцем при каждом его вдохе, а сердце не пускалось вскач, пытаясь выпрыгнуть из груди. Три месяца разлуки? Нет, для меня прошли долгие годы бесконечной боли и разочарований. Я повзрослела, стала спокойнее, холоднее... и бесконечно дальше от него, чем когда-либо.

Позже, когда мы с Валерией остались вдвоём в нашей комнате, пропитанной ароматом сандала, сестра тоже не упустила случая подметить неладное. Она стянула с головы высокий хвост, с резким металлическим лязгом отстегнула меч и почти с облегчением бросила его на массивный дубовый стол.

— Элли, Адриан тебя чем-то обидел? Наступил на любимую мозоль или забыл поздравить с Днем цветения? — спросила она, испытующе и лукаво глядя на меня снизу вверх.

— С чего ты вообще это взяла? — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально естественно, хотя внутри всё сжалось.

Валерия звонко рассмеялась, по-мужски широко усаживаясь в глубокое кресло.

— Да брось! Ты же раньше всегда за ним преданным хвостиком бегала, заглядывала в рот каждому его слову, ловила каждый вздох. А сегодня? Тихая, величественная, как императрица на покое. Перекинулись парой дежурных фраз и разошлись, будто старые знакомые, которым не о чем молчать.

— Неужели? — я искренне удивилась, глядя на свое отражение. — Я правда раньше вела себя так... карикатурно?

— О, это твоё «трепетное восхищение» и безграничную преданность увидел бы даже слепец в темную ночь! — Валерия продолжала безжалостно подшучивать надо мной.

Я попыталась воскресить в памяти тот светлый образ Адриана, в которого была безоглядно влюблена в прошлой жизни, но воспоминания подёрнулись густым серым туманом. Перед глазами навязчиво стояло другое: та страшная, пропахшая страхом ночь, когда меня, словно бессловесную вещь, заставили наносить макияж перед отправкой в логово Безумного Регента. И только Адриан тогда отчаянно примчался на помощь. Он всю ночь простоял на коленях под ледяным, проливным дождём у ворот поместья Каллума Рейна, униженно умоляя пощадить меня.

А потом, после того злополучного банкета у барона Торна, он взял всю вину на себя и заживо гнил в сырой тюрьме, где ему методично ломали пальцы — те самые пальцы, что так искусно и легко держали кисть. Я навсегда останусь его неоплатной должницей.

Видя его сейчас — целого, пышущего здоровьем, тёплого и живого, — я чувствовала огромную, чистую радость. Словно тяжелая плита вины и сожалений, терзавшая мою душу, мгновенно рассыпалась в прах. Но любви... той жадной, юной любви больше не было.

Это чувство можно было сравнить с едой. Мой взгляд упал на блюдце с молотым жгучим перцем и чайные сладости, стоявшие на столе для вечернего приема. «Знаешь, Валерия, — подумала я с налётом горького, взрослого юмора, — это как если бы ты всю жизнь ела только пресный мясной бульон и считала его верхом гастрономического блаженства. Но стоит один-единственный раз попробовать обжигающий, сводящий с ума вкус жгучего перца, и ты больше никогда в жизни не сможешь наслаждаться прежней, безопасной преснотой».

Каллум Рейн был моим «перцем» — смертельно опасным, ядовитым, причиняющим невыносимую боль, но начисто выжигающим вкус ко всему остальному миру. Адриан Август теперь был для меня просто... дорогим братом. Уютным пледом, который больше не греет в настоящий мороз.

— О чём ты так глубоко задумалась, что даже дышать забыла? — Валерия наклонилась ко мне, бесцеремонно возвращая в суровую реальность.

Я моргнула, аккуратно положила драгоценное лазуритовое перо на резную костяную подставку и лукаво, почти как прежде, улыбнулась сестре: — Я вот думаю... когда это наш идеальный брат Адриан успел в твоих мечтах стать моим официальным зятем?

— Ты точно напросишься на хорошую трёпку! — Валерия шутливо ущипнула меня за щёку и возмущенно фыркнула. — В его сердце и глазах только ты одна, Элли. Это уже диагноз! Мне он даром не нужен со всеми его стихами! Забирай его себе, забирай, пока он не зачах от тоски!

***

Юлиан Валериус

Этот год выдался нещадно холодным. Под конец года столицу завалило снегом так, что патрули с трудом пробирались по улицам, а иней на доспехах не таял даже у костров.

В канун Ледяного Солнцестояния наше поместье сияло так ярко, что могло поспорить с дневным светом. Тёплое сияние сотен фонарей падало на заснеженный двор, превращая наше родовое гнездо в оживлённый островок тепла посреди застывшей Империи Остерия. Традиции требовали своего: сначала долгое поклонение духам предков в холодном святилище, а затем — бессонная ночь за столом и распитие пряного вина тусу.

Я вошёл в зал, неся в руках внушительную стопку надушенных карточек и писем, принесённых управляющим.

— В этом году поздравлений вдвое больше, чем в прошлом, — ухмыльнулся я, сваливая это бумажное великолепие на стол перед Элли. — И половина из них — от сыновей самых знатных домов столицы. Намерения прозрачны как горный хрусталь: просят твоей руки. Не хочешь ли просмотреть своих обожателей, сестрёнка?

Элли даже бровью не повела. С совершенно невозмутимым видом она добавила две щедрые ложки жгучего перечного порошка в свою чашу с вином. От одного запаха у меня зачесалось в носу, а она лишь равнодушно бросила: — Мне не интересно.

Отец, восседавший во главе стола, отставил кубок и заговорил тем самым тоном, которым обычно уговаривал строптивых жеребцов: — Дочь моя, для знатной леди вполне естественно обсуждать замужество, когда она входит в пору расцвета. Будь умницей, взгляни хоть на пару имён.

Я не удержался и подлил масла в огонь, подмигнув отцу: — Пап, а может, у нашей младшей уже есть кто-то на примете? Кто-то, чей герб ей милее прочих?

Элара вдруг улыбнулась. В её глазах, обычно спокойных, заплясали искры от камина, и в этот момент она показалась мне подозрительно похожей на лисицу.

— Отец, матушка, — пропела она своим самым нежным голосом. — «Пока старший брат не женат, как может младшая сестра идти под венец первой?». Разве это не нарушит порядок в доме? Лучше дождёмся, пока Юлиан женится на дочери почтенного семейства Смалиусов, а уж потом обсудим мои дела.

У меня кусок мяса застрял в горле. Коварная девчонка!

— Моя дочь говорит мудро, — отец мгновенно переменился в лице. Его взгляд, тяжёлый и грозный, как у тигра перед прыжком, переместился на меня. Весёлость как ветром сдуло.

— Мы нанесём визит в дом Смалиусов сразу после праздников, — отчеканил отец. — Пора покончить с твоим холостячеством и устроить этот брак как можно скорее.

В одну секунду я превратился в побитый морозом баклажан. Весь мой боевой задор испарился под суровым взором отца. Я лишь бросил на сестрёнку взгляд, полный незаслуженной обиды, и тихо сполз на своём стуле, стараясь стать невидимым.

Валерия, сидевшая напротив, откровенно наслаждалась моим позором. Она ехидно оскалилась и показала Элли большой палец. Женская солидарность в этом доме — страшная сила.

***

Элара Валериус

Пока домочадцы азартно обсуждали грядущую женитьбу Юлиана на девице из рода Смалиусов, я незаметно выскользнула из залы. Душный аромат праздничных яств и хмельные тосты кружили голову. Ночь была морозной, и вино тусу, которое я пила в избытке, отозвалось жарким румянцем на моих щеках.

Я медленно шла по крытой галерее, вдыхая колючий зимний воздух. Ледяной ветер, несущий крошку снега, приятно остужал разгорячённую кожу. Не знаю, как далеко я ушла от праздничного шума, но огни становились всё реже, а иссиня-чёрные сугробы на карнизах отбрасывали причудливые разноцветные тени в свете редких фонарей.

Внезапно до меня донёсся приглушённый звук — кто-то мерно скреб метлой по камню. Я остановилась. В тусклом мареве впереди виднелась высокая, тонкая фигура. Одинокий силуэт усердно расчищал задний двор от свежевыпавшего снега.

В канун Ледяного Солнцестояния все слуги, разодетые в новые ливреи, толпились в парадном дворе, ожидая полуночи и праздничных монет. Задворки поместья должны были пустовать. Кроме этого странного дворника.

Сердце кольнуло необъяснимой жалостью. Поправив на поясе кошель с серебром, я шепнула Марте, державшей фонарь: — Надо же, какая усердность в разгар праздника. Позови его, я хочу вознаградить беднягу.

— Эй, ты там! С метлой! — звонко крикнула Марта, поднимая фонарь повыше. — Госпожа зовёт тебя!

Фигура замерла и медленно обернулась. Время словно замедлилось, как в тех затяжных сценах из театральных постановок, когда герой узнаёт свою судьбу. Моё сердце пропустило удар. Имя «Каллум Рейн» едва не сорвалось с моих губ.

Вовремя вспомнив, что нынешняя Элара не должна знать его настоящего имени, я заставила себя проглотить его.

— Твои раны уже зажили? — спросила я, стараясь придать голосу лишь вежливое любопытство. — Что ты здесь делаешь в такой час?

Я обернулась к Марте с подозрением: — Его кто-то заставляет работать? Кто-то из прислуги издевается над ним?

Марта в замешательстве покачала головой.

— Я сам так решил, — негромко ответил Каллум. Он стоял прямо, облачённый в тёмно-синее одеяние стражника. В его руках обычная метла выглядела как смертоносный клинок, способный решать участь империй. Он опустил глаза, но в его позе не было и тени робости. — Снег делает камни скользкими. Я побоялся, что госпожа может упасть.

Я посмотрела под ноги. Эта дорожка, вымощенная синим камнем, действительно вела прямиком к моим покоям. Покрытая тонкой коркой льда, она превращалась в настоящую ловушку для изящных туфелек. Я замолчала, глядя на расчищенный путь, и в груди поднялось странное, щемящее чувство.

Каллум, видимо, неверно истолковал моё молчание. Он прислонил метлу к стене и медленно подошёл ближе. Тёплый свет шёлковых фонарей на галерее осветил его лицо — юное, пугающе красивое и совершенно непроницаемое. На глазах у изумлённой Марты он принял позу слуги: опустился на одно колено и переплел пальцы ладонями вверх, создавая живую ступеньку поверх мёрзлых камней.

— Что ты творишь? — выдохнула я.

Каллум поднял голову. В его антрацитовых глазах отражалось моё ярко-красное праздничное платье.

— Камни скользкие. Пожалуйста, госпожа, ступайте по моим ладоням.

Он произнёс это так спокойно, будто предлагать себя в качестве подставки для ног было его естественным предназначением. В его взгляде не было ни капли стыда — лишь ледяная готовность подчиняться.

Меня захлестнула волна негодования.

— Кажется, я ясно дала понять: не смей приносить в мой дом рабские повадки из Обители Желаний, — я нахмурилась, чувствуя, как хмель окончательно выветривается.

Каллум вздрогнул, заметив мой гнев. Его пальцы, прижатые к ледяному камню, едва заметно дрогнули — костяшки уже давно покраснели от холода. Склонив голову в поклоне, он выглядел таким неприкаянным и жалким, что я невольно вздохнула. Кажется, перевоспитание будущего тирана шло со скрипом.

— Хватит. Встань. И больше никогда так не делай, — я смягчила тон.

Он повиновался. На его длинных ресницах застыл иней, делая его похожим на прекрасное ледяное изваяние. Сколько же времени он провёл здесь, на морозе? О нём, как о «временном госте», конечно же, никто не вспомнил во время раздачи подарков.

Я забрала фонарь из рук Марты и поставила его прямо на дорожку, чтобы тепло свечи подтопило лед.

— Марта, принеси горячей еды и вина тусу. Быстро.

Я не могла позволить ему встретить праздник с пустым желудком и ледяным сердцем. Пока служанка выполняла поручение, я присела на резные перила галереи.

— Я просто хотел отблагодарить госпожу, — раздался в тишине его глухой, упрямый голос. — Сделать вас счастливой.

Я удивлённо вскинула брови. Сделать меня счастливой? Расчищая снег? Ну, по крайней мере, это безопаснее, чем его обычные методы достижения «счастья» путём устранения конкурентов.

В этот миг над Остерхольдом грянула полночь. Тысячи фейерверков взмыли в небо, расцветая ослепительными букетами на иссиня-черном полотне. Весь мир вокруг побледнел перед этим буйством красок. В переднем дворе послышались ликующие крики слуг, поздравляющих друг друга, но в глазах Каллума по-прежнему отражалась лишь бесконечная темнота.

Я вдруг вспомнила... В моей прошлой жизни поместье Принца-регента никогда не праздновало приход года. Пока весь город утопал в огнях, его дворец замирал, безмолвный и мрачный, как склеп. Ни одного красного фонаря, ни одной доброй весточки. Единственным ярким пятном в те дни была кровь на его одеждах — он всегда находил, кого казнить в праздники.

Однажды, когда Каллум был в необычайно благостном расположении духа, он спросил, чего я хочу. Я тогда не посмела просить о многом и лишь прошептала: «Хочу увидеть фонари на Празднике Света». Он тогда улыбнулся — той самой улыбкой, от которой кровь стыла в жилах — и прикусил мою нижнюю губу, слизывая капельку крови. «Хорошо», — ответил он.

Но в Праздник Света нас ждала засада. Кровь на ступенях дворца текла рекой. После резни Каллум вывел меня на высокую стену. Весь город был перед нами. «Смотри, Элара. Твои фонари», — сказал он. На каждом столбе вдоль главной улицы горели не бумажные шары, а живые люди. Чиновники, предатели, враги... Они кричали и стонали, превращая праздник в адское видение. В тот момент я навсегда запомнила его глаза — в них металось пламя, и невозможно было понять, бог он или демон.

Этот безумный фанатик разрушения был так непохож на юношу, стоящего сейчас передо мной. Если бы он никогда не познал предательства, стал бы он другим? Мысль мелькнула и исчезла.

— Госпожа, всё готово! — Марта вернулась с подносом. Пар от мясного бульона и закусок приятно щекотал ноздри. Принесли даже маленькую жаровню для подогрева вина.

Я устроилась поудобнее и кивнула Каллуму: — Садись.

Он замер. В его взгляде отразилось искреннее изумление. Он медленно поднялся по ступеням, но так и остался стоять, не смея присесть рядом. Видя его покорный и почти испуганный вид, я почувствовала, как сердце сжимается. Кажется, в этой жизни он действительно верил, что недостоин даже края скамьи.

Я просто протянула руку и силой усадила его на резную скамью. Затем налила чашу горячего вина, щедро всыпала туда две ложки своего любимого жгучего перца, подумала секунду... и добавила третью. От души.

— Пей, — сказала я мягко, протягивая ему чашу, в которой плавал огонь в буквальном смысле. — Согрейся. Это приказ.