Глава 17

Каллум Рейн

Рынок давно закрылся. В этот поздний час Остерхольд казался вымершим, лишь редкие масляные фонари покачивались на столбах, отбрасывая дрожащие блики на пустую мостовую.

Обгоревшие руины района Обитель Желаний возвышались впереди, точно обглоданные чёрные кости гигантского зверя, брошенные гнить во тьме. Я стоял, прислонившись спиной к обгоревшим воротам, и ждал.

Стук копыт донёсся издалека, нарастая с каждой секундой. Я выпрямился, и моя тень — длинная, надломленная и одинокая — пролегла у моих ног. В моих глазах не было ни капли удивления, лишь ледяное спокойствие хищника, который точно знает, что его приманка сработала.

Пока пыль оседала, Элара не заметила серую тень сокола, бесшумно скользнувшую над крышами. Она видела только меня. И в этот миг я читал её душу, как открытую книгу: за её облегчением следовала густая, тягучая печаль.

Она думала, что нашла меня случайно. Глупая, нежная госпожа… Она и не подозревала, что я выбрал это место именно потому, что здесь она не сможет меня не заметить. Случайно или намеренно, но она пришла, чтобы забрать меня обратно. Кем бы я ни был в её глазах — милосердным духом или порождением бездны, — она твёрдо решила сделать меня защитником рода Валериусов.

— Тпру-у… — сорвалось с её губ.

Я слегка вскинул подбородок. Элара резко осадила коня. Жеребец взвился на дыбы, а она мёртвой хваткой вцепилась в гриву. Её распущенные иссиня-чёрные волосы взметнулись тёмным облаком, а затем плавно опустились на плечи, ловя отблески золотистого света от далёкого фонаря.

Она даже не потрудилась одеться. Выскочила из дома в одной лишь простой белой сорочке, босая. Колышущийся подол открывал вид на её тонкие лодыжки и изящные ступни в домашних туфлях. И конь под ней был совершенно голым, без седла и сбруи.

Элара заставила скакуна подойти ближе, глядя на меня сверху вниз своими огромными красивыми глазами, в которых плескалась невысказанная боль.

— Моя госпожа, — негромко произнёс я.

Наши взгляды встретились. Я демонстративно завёл левую руку, туго перебинтованную и неподвижную, за спину. Но я знал, что она заметила багровые пятна, проступившие сквозь ткань. Элара поджала губы, и я почти физически ощутил, как во рту у неё снова поднялся тот самый вкус — тёплый, сладкий вкус моей крови.

— Ты говорил, что у тебя нет имени, — заговорила она, и её голос дрожал от сдерживаемого волнения. — Что ж, я дам его тебе.

Я смотрел на неё, не проронив ни слова.

— Твоё прежнее клеймо, «Тринадцатый», звучит слишком дико. Я возьму число три и дам тебе фамилию одного из древних родов нашей земли — Трой.

Грудь Элары часто вздымалась. Её взгляд был направлен не на меня сегодняшнего, а куда-то сквозь время, в призрачное прошлое, которое знал только я.

— Пока мы не вернём тебе твоё истинное имя, — произнесла она чётко, чеканя каждое слово, — ты будешь зваться Вейн Трой.

***

Элара Валериус

Среди множества принцев Империи Каллум был седьмым по старшинству. Имя «Вейн Трой» было той самой нитью, что связывала меня с ним в моей прошлой жизни. Именно так я назвала его тогда, когда мы покинули задыхающийся от интриг Остерхольд и отправились в уединённое горное поместье, надеясь исцелить его недуг.

Это имя было тайной, которую знала только я одна. Мой личный шифр, спрятанный глубоко под сердцем.

Я увидела, как зрачки Каллума слегка расширились. В его глазах, напоминавших застойную, мёртвую воду лесного пруда, на мгновение промелькнуло нечто странное, едва уловимое — тень узнавания или предчувствие бури. Он никогда не слышал этого сочетания звуков раньше, в этой реальности, и всё же оно отозвалось в нём необъяснимой, пугающей фамильярностью.

— Вейн… Трой? — повторил он.

Его низкий, хриплый голос, в котором всё ещё слышались юношеские нотки и искреннее недоумение, мягко поплыл по ветру, смешиваясь с ночной прохладой улицы Тишины.

Я медленно кивнула, не сводя с него взгляда. Мои пальцы, до белизны сжимавшие поводья, на мгновение напряглись, а затем бессильно расслабились. Подавшись вперёд, я пригнулась к шее коня и впервые по собственной воле протянула ему руку — раскрытую ладонь, дрожащую от усталости и надежды.

— Пойдём со мной домой, Вейн, — выдохнула я.

Мои губы горели, а дыхание сбивалось, становясь прерывистым. Слово «дом» всегда казалось мне самым нелепым и лживым в этом жестоком мире, но сейчас, когда оно слетело с моих уст и коснулось его, в нём зазвучало нечто иное. Умиротворение, столь глубокое и убедительное, что оно могло бы усмирить даже самого яростного демона.

Я видела, как он смотрит на мою руку. В этот миг время замерло. Между нами лежала пропасть из крови, предательств и целой прожитой жизни, но я предлагала ему не просто кров — я предлагала ему убежище от него самого.

— Домой, — тише повторила я, и в этом шёпоте было больше силы, чем во всех приказах моего отца-генерала. — В поместье Валериусов тебя больше никто не тронет. Я обещаю.

***

Каллум Рейн

Адамов кадык на моей шее судорожно дернулся. На мгновение я застыл, не в силах поверить в реальность происходящего. Я медленно поднял правую руку — единственную, на которой не было крови, — и осторожно коснулся костяшками пальцев её ладони.

— Хорошо, — выдохнул я.

Её рука была такой тонкой, почти прозрачной, но в ней таилось пугающее тепло. Мягкое, живое… Совсем не похожее на тот холод, к которому я привык. Одним лёгким рывком она помогла мне вскочить на спину коня позади неё.

В эту ночь, в этом проклятом Богами Остерхольде, нищий раб и благородная леди начали свою партию. Ставки были запредельными, а путь впереди терялся в густом тумане неизвестности.

— Твоя левая рука ранена, ты едва держишься. Лучше обхвати меня, — её голос, донёсшийся спереди, был тихим и строгим. — Если свалишься, я не собираюсь возвращаться и подбирать тебя.

Я опустил взгляд. Заколебавшись лишь на миг, я протянул руки и обхватил её за талию.

Она была такой тонкой… Казалось, мои ладони могли бы полностью сомкнуться вокруг неё, а пальцы — без труда переломить этот хрупкий стебель. Впервые в своей жизни я почувствовал не просто жажду крови, а жгучее, болезненное любопытство к чужому телу. Какая она на ощупь? Как пахнет её кожа, когда она не скрыта слоями шёлка?

Мой разум, этот тёмный лабиринт безумия, наполнился странным, вязким восторгом. Она пахла дождём, пыльцой мака и чем-то неуловимо сладким. Я словно касался самого драгоценного камня в сокровищнице Императора.

Но не успел я погрузиться в эти ощущения, как локоть Элары резко ткнул меня под рёбра.

— Держись за одежду, — раздался её ледяной, предостерегающий шёпот. — Не смей распускать руки.

— Слушаюсь, госпожа, — ответил я со всей покорностью, на которую был способен.

Но в моих глазах, скрытых тьмой, заплясала безумная, торжествующая улыбка. О да, госпожа, я буду держаться. Я буду держаться за тебя так крепко, что ты и сама не заметишь, как мы станем единым целым.

Поместье Валериусов встретило нас ослепительным светом факелов. Я следовал за ней через боковую дверь прямо в боковой зал, чувствуя на себе косые взгляды слуг. Они кланялись, но никто не смел поднять глаз или издать хоть звук — страх перед дочерью генерала был сильнее любопытства.

Когда мы вошли, Генерал Валериус и леди Серафина одновременно выдохнули, увидев Элару. Но стоило их взглядам упасть на меня — оборванного, израненного юношу в чёрном, который тенью следовал за их драгоценной дочерью, — как их едва разгладившиеся лбы снова прорезали глубокие морщины.

Я стоял за её спиной, ощущая, как внутри меня пробуждается зверь. Они смотрели на меня с презрением, а я смотрел на них как на препятствия, которые рано или поздно придётся убрать с шахматной доски. Но пока… пока я был лишь преданным псом своей госпожи.

***

Элара Валериус

— Отец, мама, Юлиан... я вернулась.

Я внимательно следила за каждым движением отца и брата, пытаясь уловить хоть тень узнавания. Неужели они поймут, кто скрывается под личиной измученного юноши? Но, к моему изумлению, кроме лёгкого раздражения и недовольства, их лица не выразили ничего необычного.

Они не узнали в нём Каллума Рейна. Опальный седьмой принц был для них чужаком.

Под тяжёлым, пронзительным взглядом моего отца Каллум замер. Он оставался пугающе спокойным, хотя я видела, как в глубине его глаз сгустилась тьма. Но стоило мне повернуть голову, как он тут же улыбнулся — мягко, словно весенний ветер, растапливающий последний снег на скалах.

— Иди отдыхай, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Тебе принесут еду и мазь для ран.

Я видела, как тяжело ему даётся каждый вдох. Каллум был непривычно послушен: превозмогая боль, он отвесил формальный поклон моим родителям и бесшумно исчез в коридоре.

— Сестрёнка, у тебя слишком мягкое сердце, — Юлиан заговорил первым, едва за Каллумом закрылась дверь. — Ты ещё не замужем, Элли. На весенней охоте ты подверглась смертельной опасности, и как бы ни был верен тебе этот безымянный раб, он всё равно не может...

— Он не раб и не нищий, — я оборвала брата, глядя ему прямо в глаза. — У него есть имя. Его зовут Вейн Трой.

— Имя не имеет значения! — Юлиан сделал шаг ко мне. — Твоя репутация — вот что важнее всего. Да, он спас тебе жизнь, но когда-то и ты спасла его из снежного плена. Вы квиты. Щедрая награда и изгнание из поместья были бы лучшим исходом для всех.

Марта подала мне плащ, и я плотнее закуталась в него, пряча дрожь. На моих губах заиграла едва заметная улыбка.

— Брат, ты ведь сам понимаешь: моё спасение для него было лишь мимолётным усилием, а его поступок — риском собственной жизнью. Разве это можно сравнивать?

— Отец с детства учил меня верности, чести и благородству, — продолжила я уже спокойнее. — Если меня защитил человек, готовый пожертвовать собой, как я могу поступить против совести из страха перед чужими сплетнями?

— Мы не собирались его обижать, — пробормотал Юлиан, — серебра, что я ему предлагал, хватило бы на безбедную жизнь, но он отказался...

Валерия резко ткнула брата локтем в бок, заставляя его замолчать. Мама лишь тяжело вздохнула, глядя на отца. Я всегда была послушной дочерью, но сейчас во мне проснулось упрямство, которого они не ожидали.

Отец вдруг смягчился. Его суровый взгляд потеплел, он одобрительно кивнул: — Достойная дочь своего отца. Верная слову и ответственная!

— Мой дорогой муж, Элли — не мальчишка-солдат. Зачем ей эта твоя рыцарская честь? — мама бросила на него укоризненный взгляд.

— Сестрёнка, позволь ещё слово, — Юлиан замялся. — Этот юноша... он слишком хорош собой. Красивее даже Адриана Августа. Я боюсь, что твоё доброе сердце примет простую благодарность за что-то большее. Адриан — вот кто тебе подходит.

Я быстро покачала головой, понимая его опасения: — Брат, не волнуйся. Я прекрасно вижу грань между признательностью и чувствами.

Все эти дни я мучительно думала, как раскрыть им правду о Каллуме. Как убедить их поддержать его, чтобы в будущем он стал щитом для рода Валериусов против тех, кто желает нашей гибели? Но история о «прошлой жизни» звучала бы как бред безумца. К тому же, рок уже изменился: я предотвратила гибель северной экспедиции, и теперь каждый мой день был шагом в неизвестность.

Видя, что даже отец не узнал в нём седьмого принца, я окончательно поняла: нельзя использовать предвидение как довод. Иначе как объяснить, что обычная девушка узнала беглого наследника, которого не признали даже придворные?

Мой план был прост: давать подсказки, чтобы они открыли правду сами. А пока я должна была приручить зверя внутри него. Убедить семью поддержать павшего, но доблестного принца будет куда легче, чем заставить их следовать за кровавым безумцем.

— На самом деле, — я закусила губу, глядя на отца, — я держу его при себе не только из жалости. Его глаза, его манера держать себя... он не обычный человек. Отец, ты ведь сам говорил, что армия Валериусов никогда не зарывает таланты в землю?

— Теперь, когда Элли напомнила мне об этом... — Валерия скрестила руки на груди и нахмурилась, — я вспомнила, как он стоял на ступенях. Хоть он и был изранен, в нём не было ни капли рабского подобострастия.

Суровый взгляд моего отца окончательно растаял. Постукивая пальцами по подлокотнику кресла, он вздохнул: — Что ж, моя дорогая дочь, как ты хочешь распорядиться судьбой этого мальчишки?

Я подняла голову, и мой голос прозвучал чисто и ясно: — Освободите его от статуса слуги. Сделайте его почётным гостем поместья. Отныне и впредь с ним должны обращаться с подобающим уважением.

***

Каллум Рейн

Там, за углом, где факелы исходили чадным дымом, а тени казались гуще самого дёгтя, я замер. Каждый звук, каждый вздох Элары доносился до меня сквозь каменные своды с пугающей чёткостью. Всё шло именно так, как я рассчитал в своём тёмном и холодном уме: её жалость, её упрямство, её слепая вера в благородство — это были нити, за которые я дёргал, заставляя её танцевать под мою дудку.

Но когда она произнесла эти слова — так мягко, и в то же время с такой стальной решимостью, — в мёртвом, застойном озере моей души вдруг возникла странная рябь.

«Если меня защитил человек, готовый пожертвовать собой, как я могу поступить против совести из страха перед чужими сплетнями?».

Она действительно верила, что я сделал это ради неё? Что в этом искалеченном теле осталось место для самопожертвования?

На мгновение мне стало почти больно от этого света, который она на меня проливала. Это было похоже на то, как если бы кто-то вонзил раскалённую иглу в самую середину моего ледяного сердца. Но наваждение рассеялось так же быстро, как и возникло, оставив после себя лишь горький привкус иронии. Моё «мёртвое озеро» снова стало неподвижным, поглотив это мимолётное чувство без следа.

Мои губы изогнулись в едва заметной, двусмысленной полуулыбке. Глупая, святая Элли… Ты сама не понимаешь, кого тащишь в свой чистый дом. Ты хочешь сделать меня «почётным гостем»? Что ж, я приму это приглашение. И когда наступит срок, я сожгу этот мир дотла, но тебя… тебя я, пожалуй, оставлю себе, чтобы ты и дальше шептала мне эти красивые, лживые слова о доме.

Я бесшумно оттолкнулся от стены и скрылся в бесконечных, зияющих тенях длинной галереи, окончательно растворяясь в темноте, которая всегда была моим единственным истинным домом.

***

Элара Валериус

После затяжных дождей, терзавших Остерхольд пять дней подряд, небо наконец смилостивилось. Облака разошлись, и предзакатное солнце робко коснулось мокрой земли.

Персиковые деревья в саду стояли в полном цвету. Стоило весеннему ветру качнуть ветви, как на землю обрушивался ливень из ледяных капель, принося с собой густой, влажный аромат цветов.

Моя подруга, Леди Беатрис Гире из графства Танмарк прибыла в поместье с целым ворохом извинительных даров. Её можно было понять: любая почувствовала бы на своём сердце тяжкий груз вины, если бы её близкая подруга едва не погибла на весенней охоте, которую она сама же и организовала.

— Бабушка была в ярости! Она заставила меня стоять на коленях в родовой часовне без капли воды и крошки хлеба. Это было ужасно! — едва завидев меня, Беатрис разрыдалась и крепко прижала меня к себе. — Элли, умоляю, прости меня! Моё легкомыслие чуть не погубило тебя.

— Глупая, ну при чём здесь ты? — я мягко улыбнулась, поспешно отодвигая в сторону своё шитьё и куски оленьей кожи, чтобы ненароком не уколоть порывистую подругу иглой.

— Удалось выяснить, почему лошади взбесились? — спросила я, стараясь придать голосу будничности.

— Ещё бы! Принц Элиан Рейн едва не пострадал, так что расследование вели с особым пристрастием. Говорят, в корм подмешали ядовитый порошок, который доводит животных до безумия. По-моему, это дело рук семейства Торн.

Мои мысли совпали с её догадкой.

— Почему ты так думаешь?

— В первый день охоты у Торнов был самый скудный улов. А на второй, когда кони у всех сошли с ума и стали неуправляемыми, они вдруг резко поправили свои дела и настреляли дичи больше всех. Кто ещё мог пойти на такую подлость? — Беатрис негодующе откусила кусок грушевой пастилы. — К несчастью, доказательств нет. К тому же, их старший приемный сын как-то умудрился свалиться с лошади и до сих пор не пришёл в сознание, а Лиана Торн только и делает, что рыдает. Добиться от неё правды невозможно…

Вспомнив брата и сестру Торн, стоявших в тот день среди обезумевших коней, я опустила ресницы. В моей прошлой жизни я не придавала этому значения, полагая, что помыслы Лианы так же просты, как и её внешность. Теперь я видела, как жестоко ошибалась.

— Ладно, не будем о грустном, — Беатрис стряхнула крошки с ладоней, прерывая мои раздумья. — Я заметила, что ты шьёшь эти сапоги из оленьей кожи… Похоже на мужской фасон. Для кого они? О, я знаю! Неужели для Адриана Августа?

Беатрис наклонилась ближе, лукаво сощурившись: — В конце концов, он стал настоящим героем той охоты — вынес тебя на руках прямо из пасти бездны.

Кризис на весенней охоте… Похоже, в памяти людей остался только подвиг Адриана. Никто не видел того, кто действительно пролил свою кровь за меня.

Я слегка приоткрыла губы, осторожно перекусывая нить, и ответила как можно небрежнее: — Кожа осталась с прошлой охоты. Всё равно я сижу без дела, почему бы не попрактиковаться в мастерстве?

К счастью, Беатрис не отличалась внимательностью к деталям и быстро сменила тему.

— Через две недели Императрица устраивает Весенний Бал. Приглашены все — от принцев крови до незамужних дочерей чиновников. Столько девиц будут строить глазки Адриану Августу! Элли, ты обязана надеть своё самое роскошное платье и затмить их всех!

Весенний Бал… Я замерла. Проклятье, я совсем забыла об этом событии.

В прошлой жизни, когда я томилась в поместье барона Торна, дядя упоминал, что этот бал — лишь красивая обёртка для ярмарки невест, где правящие дома выбирают себе жён и наложниц. Тогда он хотел отправить меня туда, чтобы выторговать благосклонность двора, но я отказалась и так извелась от тревоги, что свалилась с лихорадкой. Ему пришлось отступить.

Раз это место для смотрин, мне лучше и вовсе там не появляться. В этом круговороте золота и лицемерия мне нечего искать.

***

Ужин закончился, и я, наконец, отложила иглу. Сапоги из оленьей кожи были готовы — мягкие, прочные, пахнущие лесом и воском.

Я на мгновение задумалась, глядя на пламя свечи. Если я хочу, чтобы в будущем он стал моим мечом и щитом, мне нужно не просто командовать, а показать искренность. Приручить зверя можно лишь тогда, когда он поверит, что рука, кормящая его, не держит за спиной хлыст.

Отослав Марту и остальных служанок, я взяла фонарь и сапоги. Ночной сад встретил меня шёпотом мокрых листьев. Я в одиночестве направилась к дальним флигелям заднего двора, где теперь жил он.

Его нынешние покои были куда просторнее прежних, подобающие гостю, а не рабу. Дверь была приоткрыта, и из щели лился тусклый, тёплый свет. Значит, ещё не спит.

Я шла тихо, боясь потревожить сон стражников в соседних строениях, поэтому не стала стучать. Просто толкнула дверь, надеясь застать его за чтением или отдыхом.

Но стоило мне сделать шаг за порог, как я замерла, высоко подняв фонарь. Сердце пропустило удар.

Каллум сидел у стола. Его одежда была спущена с левого плеча, обнажая грудь и руку. Он как раз менял повязки на той самой страшной ране, которую он получил, когда спасал меня.

Тёплый свет свечей скользил по его телу, очерчивая рельефные, крепкие мышцы. В моей прошлой памяти он всегда был затянутым в красный шёлк тираном, от которого исходил холод могильного камня. Но здесь и сейчас, в полумраке, его кожа казалась тёплой и живой, словно полированный драгоценный камень.

Этот юношеский атлетизм и скрытая сила резко контрастировали с той бледной немощью, которую он привык выставлять напоказ. Если бы не уродливые, багровые полосы от ножа, терзавшие его плоть, это зрелище могло бы показаться прекрасным. Но вид этих ран заставил меня вздрогнуть.

В той жизни он причинял боль другим, не моргнув и глазом. Теперь же он с тем же ледяным спокойствием истязал себя, и в этом было нечто пугающее. Глядя на его сосредоточенное лицо, я вдруг поняла: безумец внутри него никуда не делся, он просто затаился, выжидая своего часа. И всё же, моя рука, сжимавшая подарок, невольно дрогнула от странного, щемящего чувства.

***

Каллум Рейн

Когда Элара ворвалась в комнату, я не почувствовал ни страха, ни тени смущения. Напротив, внутри меня всколыхнулось нечто тёмное и сладкое — предвкушение хищника, который видит, как добыча сама заходит в логово.

Я даже не потянулся к одежде. Склонив голову набок, я перехватил зубами конец бинта, затягивая узел на израненном плече. Боль была привычной, почти родной, но её присутствие делало этот момент ещё более острым. Я улыбнулся ей — искренне, так, словно её появление было единственным светом в моей беспросветной тьме.

— Госпожа, — выдохнул я, поднимаясь ей навстречу.

Я видел, как она поспешно закрыла за собой дверь, как прерывисто вздымалась её грудь. Она старалась казаться строгой, даже холодной, но я чувствовал её смятение.

— Как твоя рана? — спросила она, откашлявшись.

— Совсем не болит, — я качнул головой, не сводя с неё глаз.

В моей душе зажёгся странный, лихорадочный огонёк. Мне хотелось, чтобы она подошла ближе. Чтобы коснулась этих шрамов своими тёплыми, чистыми пальцами. Но Элара лишь положила на стол свёрток.

— Это тебе, — коротко бросила она.

Я прикоснулся к оленьей коже. Мои пальцы, всё ещё пахнущие медью и лекарствами, медленно скользили по каждому стежку. Шов был плотным, безупречным — такую работу не найти у обычного сапожника.

— Госпожа сама сшила их для меня? — я поднял на неё взгляд, стараясь поймать её ускользающий взор.

— Нашла в кладовой, — она тут же отвела глаза, голос её был подозрительно ровным. — Примерь. Посмотри, подходят ли.

Я всегда был послушен с ней. В этом была моя самая изысканная игра — быть идеальным инструментом в её руках. Я обулся и сделал несколько шагов по комнате. Сапоги облегали стопу так плотно, словно были моей второй кожей.

— Сидят идеально, — я снова посмотрел на неё, и моя улыбка стала шире, обнажая зубы. В самой глубине моих зрачков заплясало безумие, смешанное с торжеством. — Но вот что странно, госпожа… Как вы узнали мой размер?

Элара вдруг замерла, и я почти услышал, как она поперхнулась воздухом. О, этот момент стоил всех мук на свете. Она знала очертания моего тела лучше, чем должна была знать благородная леди. Она видела меня в своих снах? Я сделал шаг к ней, наслаждаясь её замешательством. Моя маленькая госпожа… у вас слишком много тайн для такой невинной души.