Глава 4

Элара Валериус

Единственное, что я помнила об Обители Желаний из прошлой жизни, — это великий пожар в девятый год Эпохи Ледяной Змеи, когда этот подземный вертеп превратился в настоящий ад. В то время я была заперта в боковом флигеле поместья Торнов. Даже через полгорода я видела, как пламя окрашивает ночное небо в кроваво-красный цвет, словно кто-то перевернул чашу с густым вином над горизонтом. Крики мечущихся в панике людей, казалось, доносились даже до моих окон, переплетаясь с воем ветра. Никто не знал, как начался пожар, знали лишь одно: с той ночи Обители Желаний больше не существовало. Глядя на это зарево тогда, я иронично думала, что небеса просто решили провести генеральную уборку в самом грязном углу империи.

Моё сердце колебалось, выстукивая тревожный ритм. День, когда отец и брат должны были выступить в поход, неумолимо приближался, и чёрный рынок в Обители Желаний оставался моей последней надеждой.

Я не могла доверить это дело никому другому — слуги слишком болтливы, а цена ошибки пахла свежевырытой могилой. Я взглянула на Беатрис, которая меланхолично жевала сочную грушу, пачкая соком пальцы, и заговорщически подмигнула: — Ты поможешь мне кое в чём?

Через полчаса я незаметно выскользнула из дома, кутаясь в дорожный плащ, взяла с собой двоих верных, немногословных гвардейцев и благополучно забралась в карету, присланную из дома Танмарк. Экипаж, тяжело покачиваясь на ухабах, покатился в сторону тайных, проклятых богом кварталов Остерхольда.

— Вот, мы должны это надеть, — Беатрис выудила откуда-то две вуали: одну вызывающе алую, как свежая рана, и вторую простую, цвета небелёного льна.

Она протянула мне скромную вуаль и пояснила, поправляя складки своего платья.

— В Обители Желаний свои правила. Туда часто приходят знатные господа, которые боятся, что их пороки станут достоянием общественности и испортят им завтрак. Чтобы не возникло лишних проблем, все носят маски или скрывают лица. Это место, где твоё имя значит меньше, чем содержимое твоего кошелька.

Я понятливо кивнула и закрепила вуаль, оставив открытыми лишь глаза — яркие, миндалевидные, сейчас лихорадочно блестящие от смеси ужаса и азарта. Беатрис долго, изучающе наблюдала за мной и вдруг сказала: — Элли, после болезни ты сильно изменилась. Словно в тебя вселился кто-то другой, более… зубастый.

Я прислонилась к бархатному окну кареты, подперев подбородок рукой.

— И в чём же это проявляется?

Беатрис покачала головой, приподнимая край алой вуали, чтобы снова откусить грушу.

— Не могу точно сказать… ты просто стала намного смелее. Раньше ты бы ни за что не согласилась сунуться в такое место. От одного названия «Обитель Желаний» ты бы в обморок упала, и нам пришлось бы три часа приводить тебя в чувство нюхательной солью. А сейчас ты сидишь так спокойно, будто мы едем на обычное чаепитие к императрице.

Я лишь горько усмехнулась про себя, глядя на мелькающие тени улиц. В прошлой жизни, проведя три года рядом с Каллумом Рейном, я видела сцены куда более жуткие, чем любой подземный притон. Что мне теперь какая-то Обитель, которой суждено сгореть? Я уже видела конец этого мира, так стоит ли бояться его начала?

К счастью, Беатрис не стала допытываться. Она отодвинула занавеску, и в салон ворвался запах сырости.

— Приехали. Высаживаемся, пока карету не разобрали на запчасти.

У главных ворот Обитель Желаний казалась обычным, слегка запущенным рынком: красные облупившиеся двери, выцветшие зелёные занавеси, повсюду дешёвые стеклянные фонари. Однако, следуя за подругой вглубь, мы спустились в тусклый подземный зал, где нас встретили огромные кованые ворота, украшенные резьбой с изображениями свирепых зверей, чьи глаза, казалось, следили за каждым нашим шагом.

Створки медленно, с тягучим скрипом разошлись, открывая путь в другой мир — мир безумного азарта, дешёвого блеска и громогласного хаоса. В этом подземном городе никогда не видели ласкового дневного света, фонари здесь горели вечно, коптя потолок. Посетители в масках играли, убивали и предавались разврату с таким надрывом, словно упивались собственной порочностью, понимая, что завтра может не наступить.

В деревянных клетках борделей, выставленных напоказ, сидели красивые, онемевшие от горя девушки; их кожа казалась фарфоровой в свете фонарей, и они лениво, почти механически подзывали прохожих. Я видела, как у игорного дома методично избивали должника — его хриплые крики не прекращались, а толпа вокруг восторженно орала: «Убей его! Сними с него кожу!».

Я нахмурилась и тихо, почти про себя, вздохнула.

— Такое место действительно заслуживает того, чтобы сгореть дотла.

— Что ты сказала? — обернулась Беатрис, чьи глаза за вуалью подозрительно сузились.

— Ничего, — кашлянула я. — Просто размышляю о вреде плохой вентиляции.

Мы спустились ещё ниже, туда, где фонари стали светить тусклее, а воздух — тяжелее. Чёрный рынок представлял собой тихий, зловещий ряд лавок, пропитанных запахом вековой пыли и тонкого разложения. Беатрис уверенно завела меня в аптеку, скрытую за тяжелым пологом. Лавочник, на первый взгляд хрупкий и почти женственный юноша, поднял голову, и свет масляной лампы высветил ужасный, рваный шрам на половине его лица — он выглядел как призрак, восставший из неглубокой могилы.

— Что вам нужно, леди? — Его голос был безжизненным, как шелест сухих листьев, а руки продолжали быстро, с сухим стуком пересчитывать костяшки на счётах. Я сделала вид, что не заметила его уродства, хотя внутри всё сжалось: — У вас есть «Пыльца северного мака»?

Счёты резко замерли. Лавочник смерил меня долгим, колючим взглядом.

— Это запрещённый товар. Опасный. Триста золотых. Торг неуместен, я не на базаре.

— Сколько?! — воскликнула Беатрис, едва не выронив остатки груши. — Что это за трава такая драгоценная? Она что, дает бессмертие или хотя бы излечивает от глупости?

Я же облегчённо выдохнула, чувствуя, как гора свалилась с плеч.

— По рукам!

Если это поможет спасти отца и брата от северной ловушки, никаких денег не жалко. Я выгребла все свои сбережения, дрожащими руками сняла фамильные золотые шпильки и браслеты, даже заняла двадцать золотых у ошарашенной Беатрис — и едва наскребла нужную сумму. Проверив покупку, маленький флакон с темной жидкостью, и рецепт, я благодарно улыбнулась подруге.

— Беатрис, ты чудо. Я пришлю слугу завтра утром, чтобы вернуть долг с процентами.

— Брось, — отмахнулась она, поправляя вуаль. — Мы же подруги. К тому же, смотреть, как ты разоряешься ради какой-то вонючей настойки — бесценно.

Тепло разлилось по моему сердцу, заглушая холод подземелья. Как же непривычно и приятно иметь того, на кого можно положиться, а не ждать удара в спину.

— Пойдём обратно, мне здесь становится неуютно.

Я так крепко прижимала к груди драгоценное лекарство, что не заметила тень, бесшумно вынырнувшую из глубокой темноты коридора.

— Ой! — плечо обожгло резкой болью от сильного столкновения. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и с ужасом увидела, как выронила сверток с лекарством и драгоценный рецепт на грязный пол.

Беатрис тут же подхватила меня под локоть, гневно сверкнув глазами на виновника.

— Глаза разуй, скотина! Ты чуть не сшиб благородную даму!

Я присела на корточки, лихорадочно пытаясь подобрать лекарство, и подняла голову, чтобы высказать всё, что я думаю о его манерах.

— Всё в порядке, я сама…

Голос сорвался и застрял в горле. Мои глаза расширились. В этот миг сердце словно сжала чья-то ледяная рука, превращая кровь в крошево льда.

Передо мной стоял молодой человек, почти юноша, в чёрном, плотно облегающем дорожном костюме. Верхнюю половину его лица скрывала иссиня-чёрная маска, оставляя открытыми лишь безупречный прямой нос и бледные, пугающе тонкие губы. Он прижимал руку к груди в том месте, где мы столкнулись, и когда он взглянул на меня, его глаза в прорезях маски, холодные, глубокие, полные бездонного безразличия, заставили меня оцепенеть. Это был взгляд хищника, который ещё не решил, голоден он или нет.

Даже если бы меня сожгли дотла и развеяли пепел по ветру, я бы узнала эти губы и эту резкую линию челюсти где угодно. Это был он. Мой персональный кошмар. Так похож на того, кто сломал мою жизнь… только моложе, острее, злее.

Юноша буквально излучал могильный холод. Его взгляд на мгновение скользнул по мне и замер на рецепте, лежащем на полу. Что-то тёмное, узнаваемое промелькнуло в его глазах — тень интереса. Я поспешно, почти грубо схватила бумагу и лекарство, пряча их за спину, словно величайшую тайну.

Вся накопленная горечь и неизбывная обида из прошлой жизни хлынули наружу обжигающей волной. Колени подогнулись, а на языке едва не застыло привычное, вымученное «Ваше Высочество». Тело дрожало мелкой дрожью, но в глазах, скрытых вуалью, полыхала яростная ненависть.

«Успокойся, Элара. Дыши. Даже если это Каллум Рейн, он тебя не знает. Ты для него — лишь случайная прохожая в дешевой вуали. Тебе нечего бояться… пока что».

Эта мысль придала мне сил. Несмотря на внутренний озноб, я выдержала его взгляд, не отводя глаз.

— Ты пришёл? — Лавочник-призрак, кажется, знал его. — Всё ещё на ногах после вчерашнего? А ты крепкий, парень. Другие бы уже кормили червей.

Черноволосый юноша наконец отвёл от меня свой тяжёлый, гнетущий взгляд и подошёл к прилавку. Он расплатился не золотом, а небрежно бросил на дерево окровавленный железный жетон, после чего развернулся, чтобы уйти. Его шаги были быстрыми, бесшумными, как у кота. Когда он проходил мимо, я почувствовала холодный ветерок, пахнущий металлом и озоном, от которого мороз пошёл по коже.

Я точно помнила, что в прошлой жизни он сильно хромал и всегда опирался на массивную трость с золотым набалдашником. Был ли это… действительно он? Сомнения терзали меня, но это нутряное, животное чувство гнёта, которое я испытывала рядом с Регентом, безошибочно подсказывало: ошибки быть не может. Это его душа, просто в более целом теле.

— Госпожа, у вас кровь на одежде, — тихо сказал мой гвардеец Клеон, подходя ближе. Я в недоумении посмотрела на свой светлый рукав — он действительно был испачкан красным.

— О боги, Элли! Ты всё-таки ранена? — испугалась Беатрис, хватая меня за руки. Я быстро проверила кожу. Ран не было.

— Нет, Беатрис, это не моя кровь.

Значит, она осталась на мне после секундного столкновения с ним. Он и в прошлой жизни был таким — вечно в чьей-то крови, свежей или засохшей, а я, подавляя тошноту и дрожь, вытирала его руки одну за другой шелковыми платками, пока он смотрел на меня сверху вниз с той своей пугающей, пустой улыбкой. Кажется, некоторые вещи не меняются даже при перерождении.

Вопросы роились в голове, мешая соображать. Неужели в те годы, когда он считался пропавшим принцем-изгоем, он прозябал здесь, в этом подземном вертепе? Великий Регент начинал как крыса в канализации? Какая прелестная ирония.

Я решительно закусила губу до боли, сунула драгоценное лекарство в руки опешившей Беатрис и бросила, срываясь с места

— Беатрис, подержи это и жди меня у выхода. Я сейчас. Мне нужно увидеть…

— Куда?! Элара, вернись! — закричала подруга, но я уже не слушала.

И я бросилась следом за чёрной тенью, лавируя между пьяными посетителями. Клеон, крайне обеспокоенный, быстро поклонился Беатрис и поспешил за мной, на ходу проверяя меч.

Я следовала за ним через бурлящую толпу, стараясь не выпускать из виду его стройную фигуру. Наконец, он свернул в самый темный тупик и исчез за массивными дверями величественного, мрачного семиэтажного здания, уходящего вглубь скал. Над входом висела золотая табличка, зловеще мерцающая в свете факелов: «Арена Зверей».

Я хотела войти, но Клеон преградил мне путь своим телом. Его лицо выражало крайнее смущение и даже страх.

— Госпожа, прошу вас, такое место абсолютно не для благородных леди.

— Почему? Что там происходит?

— На Арене Зверей стравливают не животных, — понизил он голос до шепота, оглядываясь. — Там сражаются люди. Самые дикие и отчаянные. Знатные дома держат там своих боевых рабов, заставляя их убивать друг друга на потеху пьяной публике… Это бойня, а не театр.

Я вспомнила безумный, патологически жестокий нрав Каллума в моем будущем. Теперь всё вставало на свои места. Неудивительно, что он прячется здесь. Значит, он с юных лет закалял свою жестокость в этой крови.

В моей душе поднялась настоящая буря чувств: отвращение боролось с болезненным любопытством. Разум кричал, что нужно уходить, пока нас не заметили, но что-то иррациональное заставило меня помедлить. И тут тяжелые двери Арены с грохотом распахнулись. Ту самую чёрную фигуру грубо, словно мешок с костями, вытолкнули наружу под издевательский звон цепей на лодыжках.

— Будешь знать, как сбегать, щенок! — проорал огромный детина с красной бычьей рожей, замахиваясь плетью. — Знатный гость ждёт твоего выступления уже целую вечность! Живо падай на колени и проси прощения за задержку!

Я застыла, прижавшись к стене. Юношу в чёрном с силой пнули под колено, и он, не удержавшись, тяжело рухнул на камни. Те самые лекарства, что он купил, рассыпались в грязной жиже у его ног. Его спина, несмотря на падение, оставалась прямой, а губы были плотно, до белизны сжаты. Он пытался подняться, вкладывая в это движение всю свою волю, но двое охранников тут же придавили его плечи к камням, заставляя снова и снова ударяться коленями о разбитую мостовую.

— Оставьте его, идиоты, нам ещё нужно, чтобы он выстоял хотя бы пару раундов на поединке, иначе я потеряю деньги, — из роскошной кареты, запряжённой четвёркой черных лошадей, медленно вышел грузный мужчина в нелепой, золоченой театральной маске.

Охранники нехотя отпустили юношу, напоследок плюнув в его сторону.

— Тебе повезло, падаль, что господин заплатил за тебя такую непомерную цену. Давай, покажи свое рвение, поприветствуй благодетеля!

Юноша медленно опустил голову, так что волосы закрыли лицо. Под его маской, казалось, клубилась непроглядная, холодная мгла. В этой унизительной, рабской позе он медленно подполз к подножке кареты и низко склонился, подставляя свою худую, обтянутую черной тканью спину.

— Смотрите-ка, какой дрессированный пёс! Почти ручной! — раздался издевательский, визгливый смех нарядно одетых людей, вышедших из здания. Для них он не был человеком — лишь грязной вещью, расходным материалом, не заслуживающим даже тени сострадания.

Толстяк в золотой маске, кажется, остался крайне доволен эффектом. Похлопывая себя по необъятному животу, он совершенно буднично поставил свой тяжелый, начищенный до зеркального блеска сапог прямо на спину юноши, используя его как живую подставку, чтобы спуститься на землю!

Мужчина был огромен, и я увидела, как юноша глухо застонал, его тело предательски прогнулось под непомерным весом, на руках, вцепившихся в камни, вздулись вены. В этот момент иссиня-чёрная маска соскользнула с его лица и покатилась в сторону, прямо в лужу, открывая его израненное, бледное, но всё ещё пугающе красивое лицо. Пот стекал по его челюсти, смешиваясь с грязью, волосы упали на лоб, скрывая глаза, но я видела, как плотно сжаты его челюсти.

В этот миг последняя искра надежды на то, что я ошиблась, в моей душе окончательно погасла. В ушах зашумело, словно от мощного удара тяжёлым молотом по наковальне.

Я непроизвольно отступила назад, в тень, чувствуя, как мой мир рушится и перевёртывается с ног на голову. Это был Каллум Рейн. Каллум в своей самой темной, позорной юности.

Тот самый властный, непобедимый Регент, символ неизбежной гибели и абсолютной власти, безумец, чьё одно имя через несколько лет заставит содрогнуться всю империю от океана до океана… Сейчас его буквально втаптывали в грязь, заставляя служить подставкой для ног какому-то безымянному, жирному дворянину. Видеть это было физически больно и странно — словно наблюдать за тем, как рушится памятник, который ты всю жизнь считал незыблемым. Какая ирония: человек, который будет вешать женщин на люстрах ради «красоты», сейчас сам является лишь деталью интерьера на грязной улице.