Глава 5

Элара Валериус

За окном монотонно моросил холодный дождь, а воздух был пропитан ледяным туманом, который, казалось, просачивался сквозь щели, заставляя пламя свечей дрожать в предсмертной агонии. Я не спала всю ночь. Завернувшись в тяжелую лисью шубку, я полулежала на кушетке, погружённая в лабиринт своих мыслей. Рассыпавшиеся по плечам иссиня-черные волосы резко контрастировали с моей кожей, подчеркивая мертвенную бледность и придавая облику ту самую болезненную, почти прозрачную хрупкость, которая в этой жизни была моим проклятием и главной защитой одновременно. Иронично: я выглядела как жертва, в то время как сама плела сети, достойные паука.

Вот уже два дня я не могла прийти в себя после того, что увидела в смрадных недрах Обители Желаний.

Каллум Рейн, которого я знала в прошлой жизни — великий и ужасный Регент, — всегда был воплощением ледяного, почти божественного величия. Он смотрел на мир свысока, с той своей снисходительной полуулыбкой, лениво опираясь на трость с набалдашником из чистого золота в виде змеиной головы. Даже когда его руки были по локоть в теплой крови, он оставался пугающе элегантным, словно смерть была лишь очередным светским раутом. Ни единой лишней складки на бархатной мантии, ни единого суетливого жеста.

Видеть, как этот человек — или то, что им станет — стоит на коленях в дорожной грязи у чужих ног, служа живой подставкой для сапог жирного, пахнущего чесноком вельможи… В тот миг я всерьез усомнилась в реальности происходящего. Неужели это не видение, вызванное лихорадкой?

Я не почувствовала долгожданного сладкого вкуса мести. Напротив, меня сковал такой липкий ужас, что единственным желанием было бежать прочь, забиться в самый темный угол поместья и не оглядываться. Я не понимала природу этого страха. Неужели мои проклятия, которые я яростно шептала, будучи бесплотным духом в его золотой клетке, действительно сбылись? Неужели небеса услышали мои мольбы и заставили Каллума пахать как вола под плетьми, чтобы он искупил грехи своей будущей жизни ещё до того, как их совершит? Если так, то у высших сил довольно специфическое чувство юмора.

— Госпожа, на кухне сказали, что целебный отвар, который вы заказывали, уже готов. Принести его сейчас или, когда он настоится? — в комнату тихой тенью вошла Марта, вырывая меня из оцепенения.

Важные дела прежде всего. План спасения семьи был важнее, чем моральные страдания по поводу судьбы будущего тирана.

Я подавила волну тревоги и решительно поднялась с кушетки.

— Не нужно, я схожу сама. Мне нужно убедиться, что всё сделано правильно.

Я слегка похлопала себя по щекам, стараясь вернуть лицу хоть какое-то подобие жизни, и направилась на кухню. Вчерашний дождь сделал утро по-настоящему промозглым, и я намеренно выбрала это время, зная привычки нашего дома. У моей матери, леди Серафины, была традиция: как только наступали холода, она велела готовить крепкий имбирный отвар, чтобы согреть мужа и сына перед их бесконечными военными совещаниями.

На кухне, среди пара и ароматов специй, я действовала быстро и уверенно, словно опытный заговорщик.

— Это снадобье выглядит слишком горьким, — сказала я кухарке, брезгливо поморщившись, и тем самым отправила её прочь за медом. — Марта, сходи ко мне в комнату и принеси те засахаренные цукаты, что прислала графиня Беатрис. Хочу перебить этот жуткий вкус.

Ничего не заподозрив, преданная служанка ушла. Оставшись в гордом одиночестве, я мгновенно схватила две фарфоровые чаши с дымящимся имбирным отваром, предназначенные для отца и брата. Руки слегка дрожали, но я заставила себя сосредоточиться. Я отлила по половине из каждой чаши и влила туда заранее приготовленный состав из «Аромата Девятой Бездны». Тщательно перемешала серебряной ложечкой. Цвет остался прежним — золотисто-янтарным, специфического запаха тоже не появилось. Идеальное преступление во имя любви.

Когда Марта вернулась с вазочкой, я небрежно закинула в рот цукат, чтобы не вызывать подозрений, и сама взяла поднос.

— Я сама отнесу это папе и Юлиану. Заодно пожелаю им удачного дня.

В кабинете, заваленном картами и донесениями, мой отец генерал Валериус и мой брат Юлиан склонились над планом северных рубежей. Я заставила себя дышать ровно и вошла, нацепив на лицо маску невинной заботливости.

— Папа, Юлиан, мама велела вам выпить имбирный отвар, чтобы вы не простудились перед отъездом. Вы же знаете, как она переживает.

Отец, погруженный в расчеты, даже не поднял головы, лишь махнул рукой.

— Хорошо, милая, поставь на край стола. Мы выпьем позже.

Я плотнее прижала поднос к груди, чувствуя, как внутри нарастает паника, и мягко, с ноткой капризности напомнила: — Если он остынет, в нем не останется никакой пользы. Мама расстроится, если узнает, что вы пренебрегли её заботой.

Отец со вздохом наконец взял чашу, поднося её к губам. Я затаила дыхание, сердце в груди забилось, как пойманная птица. Но стоило ему сделать движение, как Юлиан азартно ткнул пальцем в карту.

— Отец, посмотри! Этот маршрут через ущелье не годится, там идеальное место для засады!

Отец нахмурился и снова поставил нетронутую чашу на стол. Я едва не заскрипела зубами от досады. Боги, дайте мне терпения! Если они не выпьют это немедленно, весь мой план, купленный за триста золотых и остатки моей совести, пойдёт прахом.

— Папа, — я слегка прищурилась, и в моих глазах, несмотря на бледность, промелькнул опасный озорной огонёк. — Я только что пробовала этот отвар на кухне, и он показался мне... пресноватым. Может, мне сходить и принести двойную порцию молотого жгучего перца, чтобы вы как следует пропотели и взбодрились? Вы же знаете, я люблю, когда «пожар во рту».

Оба мужчины синхронно вздрогнули, вспомнив мои гастрономические пристрастия, граничащие с пытками. Зная мою маниакальную страсть к невыносимо острым специям и мою привычку «улучшать» чужую еду, они моментально, не сговариваясь, схватили чаши и осушили их одним огромным глотком, искренне боясь, что я исполню свою угрозу.

Я с огромным трудом подавила триумфальный смешок. Теперь дело за малым. После «лекарства» они, ничего не подозревая, отправились в Военное Ведомство обсуждать последние детали поставок провианта. Я не стала их задерживать — яду нужно было около часа в тепле и движении, чтобы полностью раскрыть свой эффект, а их визиты в людные места и государственные учреждения помогут окончательно отвести от меня любые подозрения.

К полудню их привезли обратно в поместье, буквально под руки. Мама была в неописуемом ужасе, её крики огласили весь дом. Гвардейцы сбивчиво доложили, что отца и брата внезапно, прямо во время доклада, свалил сильнейший озноб, рвота и жуткое головокружение. К вечеру они оба впали в тяжелое, липкое беспамятство.

Дворцовые целители и лучшие лекари империи сменяли друг друга у их постелей, гремя склянками и споря о диагнозах, но никто не мог понять истинную причину недуга. На третий день дыхание отца и брата стало совсем слабым, едва уловимым, словно жизнь уходила из них по капле. Главный лекарь, старик с трясущимися руками, лишь беспомощно развёл руками, бормоча что-то о «неведомой северной хвори». Увидев, что болезнь ни капли не похожа на притворство, личный посланник императора сухо утешил рыдающую мать и отправился во дворец с неутешительным докладом.

Моё сердце наконец-то вернулось на свое место, хотя совесть всё ещё неприятно саднила. Я знала то, чего не знали они: набег северных племён в этом году — лишь кровавая ловушка, тщательно подстроенная тайными врагами семьи Валериус. Даже если император в гневе пошлёт другого генерала — это не погубит империю сразу, но спасет моих близких от неминуемой казни по возвращении. У меня не было иного выхода, кроме как стать «отравительницей» ради их блага.

Тяжелее всего было видеть искренние страдания мамы. Она осунулась, её лицо превратилось в маску скорби, а глаза покраснели от бессонных ночей. Но даже в таком состоянии она пыталась быть сильной для меня.

— Элли, детка, не бойся так сильно. Мама рядом. Твой отец и брат — герои, они обязательно поправятся, вот увидишь. Боги не могут быть так жестоки.

Глядя в её опухшие от слёз глаза, я едва не сорвалась. Мне хотелось упасть перед ней на колени и выкрикнуть всю правду: что они здоровы, что это всего лишь хитроумный состав! Но кто поверит безумным россказням о призраках из будущего? К тому же, мой план сработает только в том случае, если вся семья будет искренне верить в реальность трагедии — только такая «правда» заставит подозрительного императора Остерии отбросить сомнения.

— Мама, иди хоть немного отдохни, — мягко сказала я, гладя её по дрожащей руке. — Я посижу с ними. Обещаю позвать тебя, если что-то изменится.

В тусклом, колеблющемся свете свечей я заботливо подоткнула тяжелые одеяла отцу и Юлиану. Сев на край кровати, я коснулась шершавой, мозолистой ладони отца и крепко прижала её к своей щеке.

— Прости меня, папа. Твоя дочь обманывает тебя лишь в этот раз… чтобы тебе было кому прощать её потом. В этой жизни я защищу вас всех, чего бы мне это ни стоило. Обязательно.

Через четыре дня, как я и рассчитывала по записям Каллума, они пришли в себя. Отец и Юлиан встали с постелей удивительно бодрыми, но с горьким опозданием узнали новость: основная армия уже сутки как выступила на север под командованием генерала Люциана Кроу, давнего и хитрого недоброжелателя нашей семьи.

Отец так разозлился, что перевернул стол с завтраком, потерял аппетит и на следующий же день отправился во дворец приносить официальные извинения за свою «немощь».

— Госпожа, генерал и молодой господин вернулись из дворца, — тихо доложил Клеон у моих дверей, его лицо светилось облегчением. — Император не только не разгневался, но и, кажется, был тронут верностью вашего отца. Он одарил их парой великолепных породистых скакунов из Западных земель, сказав, что сами Небеса хранят лучших полководцев Остерии для более важных дел.

Я тонко улыбнулась, глядя в окно. Императору всё ещё нужны были верные и мощные мечи Валериусов на случай внутренней смуты, так что такой исход был вполне ожидаем.

Вечером в поместье устроили праздничный пир по случаю чудесного исцеления.

— Эта болезнь была какой-то слишком странной, — Юлиан, уже вернувший свой здоровый румянец, задумчиво ковырял вилкой сочное жаркое. — Мы с отцом никогда в жизни не жаловались на здоровье, а тут свалились одновременно, как подкошенные колосья. Может, нас всё-таки пытались отравить во дворце?

Я едва не поперхнулась водой, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Тщательно откашлявшись в шелковый платок, я осторожно перевела тему на политические интриги.

— В наше время всё возможно, брат. Может, завистники из Алой Канцелярии сговорились с врагами, чтобы убрать вас с доски? Нам всем нужно быть в сто раз осторожнее.

Юлиан быстро подхватил эту мысль, начиная рассуждать о шпионах, и я почувствовала прилив острой нежности. Мой брат был дьявольски умён в тактике, но ему и в самом страшном сне не могло прийти в голову, что «яд» ему с милой улыбкой поднесла родная младшая сестра. Они верили мне беспрекословно, и эта вера была моим самым сильным щитом.

Позже, когда шум праздника утих и в огромном доме воцарилась тишина, я сидела у себя за столом, обмакивая изящное перо в чернильницу. Первый кризис с северным походом миновал, но впереди оставалось самое главное и страшное.

Я медленно вывела на чистом листе бумаги: «Истинная причина моей смерти».

Умереть так нелепо и мучительно в прошлой жизни, в расцвете лет, было вопиющей несправедливостью. Пока я не найду того, кто направил руку невидимого убийцы в поместье Торнов, этот шип в моём сердце не даст мне покоя. Раньше я была на сто процентов уверена, что это дело рук Каллума, но теперь... теперь я начала сомневаться. За те три года, что я была его тенью, у него была тысяча способов избавиться от меня без лишнего шума — зачем ему было травить меня так грубо, чтобы я в агонии харкала чёрной кровью на его мраморный пол? Это было как-то... не в его стиле. К тому же, я отчетливо помнила тот неподдельный, дикий шок в его глазах в самую последнюю секунду моей жизни. Тираны не умеют так искренне удивляться.

Я дрожащей рукой приписала рядом: «Каллум Рейн».

Даже если не он нажал на курок, моя смерть всё равно была неразрывно связана с его восхождением. Сон в итоге сморил меня прямо за рабочим столом, голова упала на неоконченные записи.

...Мне снова снился Каллум. В этом кошмаре я была лишь бесплотным, невидимым духом, обреченно витающим рядом с ним в его мрачном дворце. Но этот Каллум казался ещё более безумным и сломленным, чем тот, которого я помнила. Его лицо было бледнее самого призрачного савана, а от самой его фигуры веяло холодом склепа и безысходностью.

Я видела, как он с ледяным спокойствием убивает министра финансов прямо на приеме, как методично вырезает всю семью канцлера, как превращает прекрасный Остерхольд в багровое море крови. Он сбросил маленького императора с трона, как какую-то ненужную, сломанную куклу. Раньше в его нечеловеческой жестокости прослеживалась железная логика власти, теперь же — осталась только бесконечная, черная жажда разрушения всего живого. Словно он мстил миру за то, что тот всё ещё существует.

В глубокой тюрьме он часами истязал Адриана Августа, слушая его яростные проклятия с каким-то мертвым, ледяным равнодушием. Он не убивал его, нагло говоря, что смерть — это слишком легкий и милосердный выход для такого, как он. «Если Адриан умрёт, в этом проклятом мире не останется никого, кто действительно помнил бы её голос…» — он не договорил, болезненно поджав губы, и в его взгляде на миг отразилась такая бездна боли, что мне стало не по себе.

В какой-то момент он во сне резко обернулся, словно его натренированные чувства уловили моё незримое присутствие. Его взгляд, острый как бритва, пронзил пустоту именно там, где я висела в воздухе. Я проснулась в холодном поту, едва не перевернув чернильницу.

Сердце бешено колотилось о ребра. Мне на мгновение стало невыносимо стыдно за ту мимолётную, глупую жалость, которую я почувствовала к нему на Арене Зверей. Кем бы он ни был сейчас — избитым рабом, «хорошим псом» или живой подставкой — это не отменяло тех рек крови, которые он прольёт в будущем, если его не остановить. Его страдания сегодня не оправдывают его зверств завтра.

Кто пожалеет меня, если я снова из-за своей мягкотелости стану одиноким, всеми забытым призраком? Я со злостью перевернула подушку, пытаясь отогнать навязчивый образ его израненной спины. Нет, Элара, не смей. Я не прощу его. Эта ярость — единственное, что дает мне силы менять судьбу, и она всё ещё жила во мне, жаркая и неукротимая. Обитель Желаний должна сгореть, а Каллум Рейн... он должен остаться лишь главой в книге, которую я никогда не прочту до конца.