Глава 6

Элара Валериус

— Мне нужно найти способ развязать этот узел в сердце и выплеснуть скопившуюся горечь, пока она не разъела меня изнутри, — решила я, глядя на то, как серый предутренний туман приникает к стёклам, как голодный зверь к теплу. Если я не разберусь со своими чувствами к Каллуму Рейну сейчас, эта тень станет моей вечной одержимостью, превращая каждую ночь в затяжной кошмар, а мою новую душу — в бледную, неприкаянную тень прошлого.

***

За окном едва начало брезжить холодное утро, тусклый свет масляной лампы подкрашивал сумерки тёплым, зыбким золотом. Сон всё равно не шёл, напоминая о себе лишь тяжестью в веках, поэтому я накинула шелковый халат, согрела озябшие ладони дыханием и взяла изящную кисть из нежной овечьей шерсти. Убрав непослушную прядь иссиня-чёрных волос за ухо, я на мгновение задумалась, а затем начала писать — быстро, уверенно, словно кисть сама знала путь по бумаге.

Раз уж я собралась сводить счёты с Каллумом, я должна быть беспристрастной, как богиня правосудия, только с чуть более скверным характером. Нельзя упускать ни одного его чудовищного преступления, но и приписывать лишнего не стоит — в аду и так слишком длинные очереди, не хочу задерживать процесс.

Днём Каллум пугал меня до дрожи в коленях, превращая мою жизнь в партию шахмат на минном поле, а по ночам… по ночам он изводил меня своей сложностью, своими недомолвками и той тишиной, которая была громче любого крика.

Но, если отбросить эмоции, он никогда не обделял меня в еде, изысканной одежде или крове. Мои покои в его роскошном поместье не уступали императорским залам, разве что золотые клетки там были чуть более явными. Каллум вырезал всю семью моего дяди и безжалостно изгнал всех дальних родственников рода Валериус. Но, если быть честной до конца, семья барона Торна предала последнюю волю моей матери, погрязла в липкой жадности и продала меня ему, как редкую фарфоровую безделушку. Когда мы с мамой были на самом дне, никто из этих благородных родственников не протянул нам даже корки хлеба. У меня не было ни единой причины искать для них справедливости в этой жизни — пусть горят в своем собственном огне.

Я замерла, и тяжелая капля чернил упала на бумагу, медленно расплываясь тёмным, зловещим пятном. Перечитав написанное, я с раздражением поняла: человек, которого я искренне считала исчадием ада, чьи грехи не уместились бы на всех свитках империи, не казался теперь таким уж однозначным монстром. Какая досада, когда твой враг оказывается чуть более человечным, чем тебе хотелось бы для чистого гнева.

Если говорить о чистой ненависти — его преступления против меня лично, по законам этой жестокой эпохи, не всегда тянули на смертный приговор. Но если говорить об обиде — её было невозможно забыть, как шрам, который ноет в дождливую погоду.

В прошлой жизни Каллум однажды, попивая вино и глядя на закат, насмешливо бросил мне: — Ты действительно «хороший человек», Элара. Но быть хорошим — самая тяжёлая ноша в мире. Ты живёшь в цепях своих правил, куда менее свободно, чем такой откровенный злодей, как я.

Но даже сейчас, когда меня пожирает желание отомстить, я не помышляю о хладнокровном убийстве. Тем более что нынешний Каллум был лишь жалким, избитым юношей из смрадной Обители Желаний, который ещё даже не видел истинного солнечного света. Убивать щенка, потому что он вырастет волком? Я так не могу.

***

Первый свет утра пробился сквозь резную решётку окна, свеча с коротким шипением погасла в лужице воска. Я с тихим раздражением бросила кисть на стол, наблюдая, как брызги чернил окропили бумагу, словно черные слезы.

«В конце концов, — фыркнула я про себя, пытаясь вернуть уверенность, — его пытки над Адрианом Августом были абсолютно реальны. И моя мучительная, черная смерть — тоже». Эти два злодеяния нельзя было искупить никакими золотыми клетками или шелками.

— Госпожа, почему вы уже встали в такую рань? — Марта вошла в комнату, неся поднос с ароматным чаем, и тут же заботливо набросила лисью шубку на мои плечи. — Сидеть в одном тонком халате на сквозняке — верный способ простудиться и оставить меня без работы!

— Всё в порядке, Марта, просто голова тяжёлая, как чугунный котел.

Марта не умела читать, но я всё равно инстинктивно и быстро спрятала исписанный лист под тяжелые книги. Вскоре вошли служанки с начищенными серебряными тазами и костяными гребнями. На подносе, расшитом шелком, лежали два новых платья: ярко-красное, цвета киновари, и нежно-зелёное, как первая трава после снега.

— Какие красивые обновки! — искренне улыбнулась Марта. — Что наденете сегодня? Какой цвет выберет ваше настроение?

Я мельком взглянула на них и по привычке, выработанной годами подчинения, ответила: — Красное…

Но тут же осеклась. Мои брови гневно сошлись у переносицы. Каллум всегда обожал кричащие, агрессивные цвета, и чем больше они напоминали свежую, пульсирующую кровь на снегу, тем больше он улыбался. В прошлой жизни я потакала его извращенным вкусам, и это въелось в меня на уровне привычки. Пора избавляться от этого ядовитого наследия.

— Зелёное, — холодно передумала я, глядя на свое отражение в бронзовом зеркале.

— Вам нездоровится? Опять те жуткие кошмары? — Марта осторожно затягивала на моей талии шёлковый пояс цвета молодой луны. Моя фигура была настолько изящной и хрупкой, что даже у привыкших ко всему женщин это вызывало невольный завистливый вздох.

— На моём пути просто встали мелкие, надоедливые людишки, это немного раздражает, — лениво зевнула я, любуясь тем, как зеленый шелк подчеркивает белизну моей кожи.

— О, это легко исправить! — заговорщически прошептала Марта. — Есть старый народный способ: запишите имя обидчика на клочке бумаги и хорошенько отлупите её палкой. Говорят, помогает прогнать невзгоды и возвращает аппетит.

«Отлупить?» Я замерла, и в голове словно вспыхнула искра. «А это очень хорошая мысль. Почему я всегда всё усложняю?»

Сейчас нож в моих руках, а он — лишь кусок мяса на разделочной доске судьбы. Если я хочу выплеснуть накопленный гнев, к чему эти бесконечные раздумья о высокой морали? Зачем искать сложные политические пути, когда есть старый добрый метод физического воздействия? Я просто надену на него мешок, изобью его как следует, пока руки не заноют, и исчезну в тумане. Мосты сожжены, дороги в этой жизни разошлись, обиды будут смыты если не кровью, то парой сочных синяков.

Тяжелый гнев в груди мгновенно утих, уступая место холодной, почти радостной решимости.

— Позови Клеона, — приказала я, надевая на палец кольцо с изумрудом. — У меня есть для него одно крайне важное и весьма деликатное поручение.

***

Через час Марта доложила, сияя от любопытства: — Госпожа, Клеон всё подготовил и ждёт снаружи. Карета подана.

Я кивнула, в последний раз прошлась по комнате и сняла со стены небольшой, изящный хлыст с золотым плетением — подарок отца для верховой езды. Проверила вес и свист воздуха — идеально, чтобы проучить зарвавшегося «щенка». Спрятав его за широкий пояс, я вышла из своих покоев.

У боковых ворот поместья Валериусов Клеон ждал меня с закрытой каретой и четырьмя дюжими гвардейцами в темных плащах. Эти люди были отобраны из личной гвардии отца: настоящие мастера боя, преданные до мозга костей и, что гораздо важнее, абсолютно не задающие лишних вопросов, даже если я прикажу им выкопать море.

Я, скрыв лицо за широкополой шляпой с густой черной вуалью, оглядела их суровые лица.

— Вы знаете, что именно должны сделать и как себя вести?

— Нет, госпожа! — ответили они в унисон, как один живой механизм. — Мы лишь беспрекословно исполняем ваш приказ!

— Превосходно, — я поднялась в карету и, едва приподняв тяжелую занавеску, спросила Клеона: — Что показало твоё утреннее расследование?

Клеон слегка поклонился, его голос был тихим и деловым: — Госпожа, у рабов на Арене Зверей нет имён, лишь клейма. Удалось лишь узнать, что юноша в синей маске проходит в реестрах под номером «Тринадцать». Несколько дней назад он был серьёзно ранен в бою, потерял много крови и сейчас восстанавливается в логове…

— В логове? Какое поэтичное название для тюрьмы.

— Бойцов там считают скотом, госпожа, поэтому их бараки называют именно так. Грязные ямы для тех, кто ждет смерти.

Я подавила внезапный приступ тошноты и резко задернула плотную шторку. В сказках злодеи всегда проигрывают, потому что слишком много болтают и объясняют свои мотивы. Раз уж я решила примерить на себя роль маленькой злодейки, лучше помалкивать и действовать быстро.

Карета бешено неслась по мощеным улицам, постепенно въезжая в смрадное чрево Обители Желаний. Аромат пудры и дорогих благовоний сменился удушливым запахом гнили, дешевого эля и тлена. Экипаж резко остановился, тряхнув меня на сиденье.

— Дальше карета не пройдёт, переулки слишком узкие, — доложил Клеон, открывая дверь.

Я осторожно выглянула наружу и тут же нахмурилась, брезгливо приподняв подол платья. Что это за проклятое богами место? Грязные, склизкие каменные ступени уходили глубоко под землю, открывая вид на сырое подземелье, куда никогда не заглядывало солнце. Повсюду руины старых построек, сточные воды, жирные крысы и насекомые, ползающие по стенам. В низких домах, больше похожих на ржавые клетки, жили оборванные, свирепые мужчины с пустыми глазами — те самые рабы, которых знать использовала для своих кровавых игр.

Даже самые забытые трущобы Остерхольда казались райским садом по сравнению с этим мрачным местом.

Клеон уже всё разведал заранее. Вскоре со стороны чёрного рынка показался знакомый тонкий силуэт, двигающийся с какой-то хищной грацией, несмотря на травмы. Тени словно отступали от него сантиметр за сантиметром, обнажая поношенную чёрную одежду и ту самую сине-чёрную маску. Он пришёл, не зная, что его ждет.

Я до белизны в костяшках вцепилась в рукоять хлыста, выжидая за углом, когда он подойдёт ближе, чтобы мои гвардейцы могли бесшумно набросить на него мешок и лишить возможности сопротивляться…

Каллум вдруг резко замер, словно зверь, почуявший охотника, и посмотрел прямо в сторону моей кареты. Его взгляд, даже сквозь маску, казался пронзительным. Затем, словно почувствовав неладное на уровне инстинктов, он резко развернулся и бросился бежать вглубь лабиринта подворотен.

— Нас заметили? — я в ярости прикусила губу и выскочила из кареты, забыв об осторожности. — За ним! Не дайте ему уйти!

— Госпожа, стойте! — Клеон стальной хваткой схватил меня за руку, настороженно и хмуро глядя вперёд. — Он бежит не от нас. Смотрите.

Словно в подтверждение его слов, три бесшумные фигуры в серых масках спрыгнули с крыш, как голодные тени, и бросились в яростную погоню за Каллумом. Они двигались молниеносно, слаженно и профессионально. Это не были случайные рабы или пьяницы — это были обученные, элитные убийцы, чьи клинки не знают промаха.

Я замерла в оцепенении, чувствуя, как сердце падает куда-то в пятки. Что здесь происходит? Неужели очередь из желающих отправить Каллума в мир иной растянулась длиннее, чем список моих собственных претензий к нему?

Прежде чем я успела сообразить, донёсся глухой, тошнотворный удар. Каллум получил тяжелый удар ногой в грудь, его худое тело отлетело на несколько метров, он несколько раз болезненно перекатился по острым грязным камням, и его синяя маска, со звоном ударившись о стену, отлетела в сторону, обнажая его беззащитное лицо.

— Там слишком опасно, госпожа, немедленно назад! — гвардейцы плотным кольцом окружили меня, буквально увлекая за выступ холодной стены.

Я прижалась к шершавому камню, чувствуя, как он холодит кожу, и жадно наблюдала из-за угла за избитым, хрупким и окровавленным юношей вдали. Чувства в моей груди, ненависть, жалость и необъяснимый страх, сплелись в такой тугой и невыносимый узел, что мне стало трудно дышать. Это был не мой план. Всё шло совсем не так.

Каллум, должно быть, ещё не оправился от тяжёлых ран, полученных на Арене Зверей — его реакции были пугающе замедленными, словно он двигался в густом киселе или под толщей ледяной воды. В прошлой жизни он был молнией, разящей без предупреждения, а сейчас — лишь надломленной веткой, которую несет мутный поток.

Я видела, как он, дрожа всем телом от озноба и кровопотери, попытался подняться, вцепившись пальцами в скользкие, поросшие склизким мхом камни. Но один из нападавших, наслаждаясь моментом, нанёс ему сокрушительный удар сапогом в грудь. Звук удара был тупым и влажным. Тело Каллума отлетело метра на три, словно порванный мешок с песком, и с тяжелым стуком врезалось в груду старого, гнилого хлама.

С грохотом обрушились пустые корзины и какие-то обломанные палки, погребая его под собой. Каллум скорчился от невыносимой боли, и его вырвало густой, тёмной кровью, которая моментально впиталась в серую пыль переулка. Этот багрянец на фоне его мертвенно-бледного лица, белее самого дорогого шелка Остерии, резанул мне по глазам резче любого клинка.

Даже в моменты самой чёрной, ядовитой ненависти в прошлой жизни, когда я мечтала увидеть его поверженным, я никогда не желала ему такой жалкой, бесславной и грязной пытки. Уж если умирать от моей руки, то в золоте и шелках, а не среди очистков и крысиного помета.

— Прижми его, не спеши убивать, дай парню прочувствовать гостеприимство, — прорычал вожак, смуглый громила с узловатыми, похожими на корни старого дуба мышцами. Он лениво подошел и придавил Каллума к земле, наступив ему тяжелым кованым сапогом прямо на грудь, в то место, где под тканью бешено билось израненное сердце.

Старая рана на плече с треском вскрылась, и свежая, алая кровь начала сочиться сквозь чёрную ткань, окрашивая грязные лужи вокруг в нежный, обманчиво красивый розовый цвет. Его лицо вжали в холодную, липкую грязь. Я видела, как он задыхается, как нечистоты смешиваются с кровью на его точеной щеке, а его глаза — полные первобытной ярости и неукротимой жажды мести — полыхают из-под спутанных, промокших волос, словно два уголька в преисподней.

— Хозяин сказал: раз ты так ловко бегаешь, мы сначала переломаем тебе ноги, чтобы ты больше не ставил рекорды, — оскалился верзила, обнажая желтые зубы. — В Чертоги Теней ты у нас сегодня не пойдёшь, а поползёшь, вымаливая пощаду.

Он уставился на тонкие лодыжки Каллума и с явным удовольствием высоко занес тяжёлый шипастый молот. Сталь блеснула холодным, мертвенным светом, отразив серые тучи, и на мгновение ослепила меня.

В этот миг реальность перед моими глазами дрогнула, как отражение в потревоженной воде. Прошлое ворвалось в сознание ледяным вихрем, принося с собой запахи старой крови и дорогих благовоний. Я вспомнила...

В прошлой жизни Каллум обожал убивать в дождливые дни. Сначала я думала, что это какой-то мрачный эстетский ритуал, свойственный его безумию, но позже узнала горькую правду: старая травма ноги ныла в непогоду так сильно, что он терял остатки рассудка и впадал в безумие от пульсирующей боли. В один из таких грозовых вечеров, когда небо буквально раскалывалось от молний, Марта случайно разбила его любимый хрустальный кубок. Я увидела, как длинные пальцы Каллума, мерно и жутко стучавшие по столу, замерли. В его расширенных зрачках вспыхнуло первобытное желание убивать всё, что движется.

Тогда я, сама не понимая, что делаю и не думая о последствиях, подошла к нему вплотную. Я шептала ему лихорадочные, нежные слова, пытаясь отвлечь его от багровой пелены перед глазами. Он мертвой хваткой схватил меня за горло — его пальцы были холодными как лёд, лицо — бледным и застывшим, словно у покойника в гробу. Казалось, только тепло моей бьющейся жилки на шее могло вернуть ему краски жизни. Но стоило ему почувствовать живой жар моей кожи, как его хватка медленно ослабла. Холодный, пронзительный взгляд смягчился, стал почти человеческим, и пальцы начали ласково, почти благоговейно поглаживать мою шею, словно он не понимал, как в таком хрупком, полупрозрачном существе может скрываться столько спасительного тепла.

— Раздевайся, — хрипло приказал он тогда, не отводя глаз.

Подавляя инстинктивное желание сбежать и запереться на десять замков, я прижалась к нему, пытаясь согреть всем своим телом его измученную очередным приступом ногу. Я впервые, словно по наитию, угадала мысли этого жестокого безумца. Когда я поцеловала его, его челюсть всё ещё мелко дрожала от сдерживаемой боли. Он почти исступленно кусал мои губы и плечи, забирая моё тепло, как жадный костер забирает сухие ветки. В ту ночь великий тиран заснул, намертво прижав меня к себе, почти ломая мою тонкую талию своими сильными руками, словно боясь, что я исчезну вместе с рассветом.

Это был единственный раз, когда «Безумный Регент» показал свою истинную, тщательно скрываемую уязвимость. Он мог сохранять ледяное, пугающее спокойствие, даже когда вражеский клинок пронзал его плечо, но эта тупая боль в раздробленной ноге... она выворачивала его душу наизнанку, превращая в загнанного зверя.

Неужели... его судьбу решили именно здесь? Его ногу сломали в этом вонючем переулке, превратив будущего правителя в хромого дьявола?! Именно сейчас, на моих глазах?!

Мои зрачки сузились до предела. Память и реальность наложились друг на друга, высекая искру озарения. Я пришла сюда, чтобы выплеснуть гнев и, возможно, оставить пару синяков на его шкуре, но я не подписывалась на то, чтобы быть свидетельницей рождения монстра. Если я позволю этому молоту опуститься, я своими руками создам того Каллума, который меня погубит. Какая ироничная ловушка судьбы: чтобы спастись от тирана, я должна спасти его самого.

— Клеон! — мой крик, неожиданно звонкий, властный и резкий, разрезал тяжелую тишину подворотни, как удар хлыста. — Чего вы стоите, идиоты?! Действуйте!

Черные вороны с испуганным карканьем взмыли в серое небо, осыпая нас перьями. Вожак нападавших вздрогнул от неожиданности, его рука с молотом на секунду замерла в высшей точке. В то же мгновение меч Клеона со свистом вылетел из ножен, сверкнув чистой сталью, и одним точным движением рассёк запястье громилы. Тяжёлый шипастый молот с громким плеском упал в грязную воду, подняв веер холодных, грязных брызг. Следом за Клеоном из тени выпрыгнули мои гвардейцы, словно разъяренные псы, на лету блокируя удары остальных подонков и превращая избиение в профессиональную зачистку.

***

Каллум Рейн

Грязь была повсюду. Она забивалась в рот, мешая дышать, липла к векам и пропитывала лохмотья, которые когда-то назывались одеждой. Я чувствовал себя не человеком, а избитым псом, брошенным в сточную канаву на потеху мясникам.

Эти подонки навалились втроём. Если бы я не был измотан боями на Арене Зверей, если бы рана на груди не тянула из меня силы, я бы вырвал им кадыки голыми руками. Но сейчас моё тело предало меня. Тяжёлый сапог вожака впечатал моё лицо в жижу, и я ощутил омерзительный вкус гнили и застоявшейся воды. Каждое движение отзывалось вспышкой боли, а тяжёлый молот, занесённый над моими ногами, обещал вечную тьму и неподвижность.

Я уже приготовился услышать хруст собственных костей. В Обители Желаний смерть — это милость, а увечье — приговор.

И вдруг… воздух прошил резкий, властный окрик.

Мир словно замедлился. Громила над моей головой замер, а через мгновение его запястье брызнуло кровью от удара брошенного меча. Я с трудом повернул голову, сплёвывая сгусток крови, и заставил свои веки приоткрыться.

Сначала я увидел её туфли. Изящные, расшитые шёлком, они казались невозможными, кощунственными в этом царстве тлена. Мой взгляд скользнул выше.

Она стояла на краю этого ада, словно сошедшее на землю божество. Её окутывал драгоценный лисий мех цвета лунного света, который сиял так ярко, что моим привыкшим к полумраку глазам стало больно. Лицо её скрывала тонкая вуаль, колыхавшаяся от холодного ветра.

«Кто она? Почему здесь?» — билась в голове лихорадочная мысль.

В этот миг резкий порыв ветра, словно подчиняясь её воле, подхватил край полупрозрачной ткани. Вуаль взметнулась вверх, на мгновение обнажив её лицо.

Моё сердце, до этого бившееся глухо и рвано, пропустило удар. Эти бездонные миндалевидные глаза… этот суровый, величественный взгляд, в котором смешались гнев и странная, почти болезненная тревога.

Я узнал её.

Перед глазами вспыхнула наша недавняя встреча в коридорах Обители Желаний. Тот миг, когда мы случайно столкнулись, когда я, скрытый маской «тринадцатого», шёл за товаром для своих надсмотрщиков. Тогда она показалась мне лишь заносчивой аристократкой, чьи духи на мгновение перебили запах крови. Но сейчас, глядя на неё снизу вверх, из своей лужи, я понял — она пришла за мной.

Я лежал, раздавленный и жалкий, ощущая, как струйка крови стекает из уголка рта прямо в грязь. Я был воплощением ничтожества, а она — ослепительным светом, от которого невозможно было отвести взор.

Наши взгляды встретились. В её зрачках я увидел своё отражение — избитого раба, — но она не смотрела на меня с отвращением, как другие.

«Значит… это всё-таки ты», — пронеслось в моем помутившемся сознании.

Она сжимала в руке золочёный хлыст, и в её позе было столько властной грации, что я невольно содрогнулся. Эта девушка была либо моим спасением, либо самой прекрасной погибелью, которую только можно вообразить.