Глава 7

Элара Валериус

Мечи Клеона и его людей мелькали с армейской точностью — сухо, быстро и безжалостно, словно они исполняли отточенный танец смерти на подмостках самого дешевого театра. Трое наёмников, чья храбрость испарилась быстрее, чем эль в их кружках, не решаясь вступать в открытый бой с императорской гвардией, трусливо переглянулись и бросились наутёк, мгновенно скрывшись за полуразрушенной стеной.

Ветер внезапно стих, оставив после себя звенящую, ватную тишину. Обнажённые ветви старых деревьев застыли, как скрюченные пальцы мертвецов, отражаясь в чёрных лужах, подернутых радужной пленкой крови. Я затаила дыхание, чувствуя, как шелк платья липнет к спине, и медленно подошла ближе, разглядывая через полупрозрачную вуаль неподвижное тело на земле. В груди всё смешалось в ядовитый коктейль: жгучий гнев, липкий страх и тошнотворное чувство дежавю, от которого хотелось проснуться.

— Он мёртв? — мой голос прозвучал тише, чем я рассчитывала, сорвавшись на едва слышный шепот. «Если да, то это была самая короткая месть в истории человечества», — мелькнула в голове неуместная, циничная мысль.

Клеон, сохраняя бдительность, убрал меч в ножны и осторожно перевернул юношу на спину. Стоило гвардейцу встретиться с глубоким, лишенным всякого света взглядом Каллума, как он непроизвольно отпрянул, явно встревоженный чем-то неуловимым. В глазах этого избитого мальчишки на миг затаился зверь — опасный, дикий, древний хищник, готовый перегрызть горло любому, кто нарушит его покой. Но это длилось лишь мгновение: леденящее чувство опасности исчезло, как утренний туман, и перед нами снова лежал умирающий калека с перебитым дыханием.

— Жив, госпожа, — доложил Клеон, скрывая секундное замешательство и поправляя портупею.

Я выдохнула. Облегчение это было или горькое разочарование в собственной решимости? Я и сама не знала. Каллум лежал на спине, его изящная голова была слегка повёрнута в мою сторону, а грудь залита тёмной, почти чёрной кровью, которая превращала его лохмотья в погребальный саван.

Я вспомнила, зачем пришла сюда. Пальцы, сжимавшие золочёный хлыст, дрогнули от напряжения. Безумец, который в моей прошлой жизни одним движением брови повелевал империей и решал судьбы миллионов, сейчас валялся у моих ног, как побитый уличный пёс. Какая ирония судьбы: тиран в колыбели грязного переулка. Если я ударю сейчас, со всей ненавистью, которую копила годами, у него не хватит сил даже отползти в тень...

Каллум смотрел на меня не мигая. Его глаза напоминали спокойные чёрные омуты, в которых, как в зеркале, тонуло моё искаженное лицо и моя нерешительность. Этот взгляд было невозможно описать: неподвижный, иссиня-чёрный, но с бурлящим подспудным течением первобытной силы. Прошлое замелькало перед моими глазами, как картинки в сломанном волшебном фонаре: несправедливые обиды, моё разбитое сердце, ядовитая ярость...

Рука с хлыстом напряглась до боли в суставах, а затем... бессильно опустилась. Я вдруг почувствовала такую сокрушительную, вековую усталость, что едва не пошатнулась на своих усталых ногах. Месть оказалась слишком тяжелой ношей для столь раннего утра.

— Клеон, уходим. Немедленно, — вымолвила я, поджав губы и отворачиваясь.

Клеон бросил недоумённый, почти осуждающий взгляд на раненого, но промолчал, привыкнув к моим капризам. Мы зашагали прочь. Я шла быстро, почти бежала, чувствуя, как подол зеленого платья собирает грязь, и ни разу не обернулась.

***

Каллум Рейн

Гвардейцы действовали эффективно. Несколько сухих взмахов клинков — и мои мучители, эти цепные псы барона, предпочли скрыться в переулках.

Мир вокруг меня тонул в сером мареве. Я лежал в липкой жиже, ощущая, как холодная дождевая вода пробирается под одежду, смешиваясь с тёплой кровью, толчками выходящей из раны на груди. Каждый вдох был подобен глотку битого стекла. Но всё это было неважно.

Важна была только она.

Госпожа стояла надо мной, ослепительно чистая, в своём лунном меху, с золочёным хлыстом, зажатым в тонких пальцах. Я видел, как её рука напряглась. Я видел ярость в её глазах. Смерть от её руки… в этом было бы некое извращённое изящество. Мои пальцы в это время уже нащупали в рукаве узкий кинжал. Если бы она замахнулась, я бы перерезал ей сухожилия на лодыжке раньше, чем хлыст коснулся бы моего лица. Я бы утащил её в эту грязь вместе с собой.

Но она не ударила. Она просто развернулась и ушла.

Я не чувствовал благодарности. Благодарность — это чувство для людей, у которых есть сердце, а моё давно превратилось в уголь на Арене Зверей. Вместо этого в груди разлился ядовитый, жгучий интерес.

— Клеон, уходим. Немедленно, — бросила она, даже не оглянувшись.

Я дождался, пока стук её каблуков и тяжёлые шаги гвардейцев немного стихнут. Собрав остатки воли в кулак, я вонзил содранные ногти в шершавую, покрытую плесенью стену. Крошащийся камень впивался под кожу, но эта боль помогала мне не провалиться в беспамятство.

Медленно. По миллиметру. Я начал подниматься.

Мои колени дрожали и подкашивались, во рту стоял медный привкус крови, а перед глазами плясали чёрные искры. Я со стоном привалился к стене, чувствуя, как свежая кровь снова потекла по животу. Вороны, кружившие над переулком в ожидании пиршества, разочарованно закаркали и разлетелись, поняв, что сегодня я не стану их добычей.

Я медленно убрал кинжал обратно в рукав. Мой взгляд был прикован к удаляющейся карете.

«Почему? — билось в моей голове. — Зачем ты пришла в это гнилое место?»

Она была загадкой, которую я не мог разгадать. В её глазах я видел страх, гнев и что-то ещё, чему у меня не было названия. Она была похожа на хрупкий цветок, выросший посреди пепелища, но в её руках был хлыст, а за спиной — армия.

Я сделал первый шаг. Ноги не слушались, голова кружилась, но я упорно волочил их по грязи. Каждое движение вызывало вспышку боли, от которой темнело в глазах, но я не мог остановиться.

Я шёл за этой каретой, как приручённый зверь, который не знает, ударят его или накормят. Я цеплялся за стены домов, оставляя на них кровавые отпечатки своих ладоней. Пульсация в висках превратилась в ритмичный шёпот: «Она… она… она…»

Когда карета начала ускоряться, я попытался прибавить шагу, но мои силы были на исходе. Я стоял один посреди пустеющей улицы Остерхольда, прижимая руку к разорванной груди, и смотрел, как ослепительное видение в лунном меху исчезает в лучах заходящего солнца.

Мои губы, разбитые и испачканные в грязи, искривились в слабом, почти безумном подобии улыбки.

Ты думаешь, что просто уехала?

О нет. Ты бросила мне жизнь, как кость голодному псу. И теперь этот пёс никогда не отпустит твой след.

Я вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони и, шатаясь, двинулся в сторону города. Безумие, которое я так долго сдерживал в клетке своей души, впервые за долгое время запело в унисон с моим сердцем.

***

Элара Валериус

В карете я сидела ни жива ни мертва, сцепив руки в замок. Я была абсолютно уверена, что меня околдовали или я просто сошла с ума. Шла, чтобы избить его до полусмерти и смыть обиду, а в итоге спасла жизнь своему будущему палачу. Весь первый порыв ярости иссяк, оставив лишь звенящую пустоту и привкус железа на губах.

— Госпожа, — Клеон внезапно и громко постучал по деревянной стенке кареты, вырывая меня из оцепенения. — Тот юноша… он идёт за нами.

Я вскочила и рывком откинула бархатную занавеску. И правда: Каллум, прижимая одну руку к зияющей ране на груди, а другой судорожно опираясь на облупившиеся стены домов, ковылял за каретой. Тяжело, превозмогая нечеловеческую боль, шаг за шагом, оставляя за собой дорожку из темных пятен.

Я вспомнила маленького чёрного щенка из своего далекого детства, которого когда-то прикормила куском булки. Он так же преданно и безнадежно шёл за мной через полгорода, и его решительно невозможно было прогнать. Но мы выезжали на главную улицу Обители Желаний, где уже толпился праздный народ. Вид полуживого, окровавленного раба, тащащегося за роскошной каретой генеральской дочери, стал бы грандиозным скандалом, который не замять никакими деньгами. Это была бы социальная катастрофа.

— Госпожа, мне стоит остановить его? — начал Клеон, уже придерживая коня.

Интуиция внутри меня не просто шептала — она кричала так, словно увидела привидение за завтраком: «Беги! Не связывайся с этим проклятым мальчишкой!»

— Гони лошадей быстрее, — перебила я его, ожесточив своё предательское сердце. — Уезжаем. Сейчас же!

Лошади испуганно заржали, здания по бокам слились в одну мутную серую полосу. Фигура Каллума начала стремительно уменьшаться, превращаясь в крошечную чёрную точку на фоне трущоб, пока совсем не исчезла в повороте. Только тогда я позволила себе выдохнуть, словно вынырнула на поверхность из-под ледяной воды.

В свою комнату я вернулась в состоянии полного, абсолютного уныния. С размаху швырнув золочёный хлыст на стол, где он жалобно звякнул, я упала лицом в мягкие шелковые подушки. Обидно. До самой глубины души, до слез в глазах обидно. Я яростно отказывалась признавать свою неисправимую мягкотелость, думая лишь об одном: «Видимо, чтобы быть настоящей, качественной злодейкой, тоже нужен особый, редкий талант. А я в этом деле — просто бездарность высшей категории».

***

Элара Валериус

Зимнее солнцестояние принесло с собой снег, который шёл всю ночь, методично и безжалостно укрывая Остерхольд бескрайним белым саваном. Город выглядел как декорация к величественной и очень дорогой трагедии, где за каждым сугробом могла таиться либо сказка, либо кинжал.

Храм Милосердия славился тем, что молитвы, вознесённые там в середине месяца, всегда исполнялись с пугающей точностью — боги здесь явно работали без выходных и перерывов на обед. Моя мама, леди Серафина, планировала отправиться туда, чтобы исполнить обет, но перед самым выездом её свалил сильнейший приступ мигрени. Она не могла даже смотреть на свет, не то что сопротивляться ледяному ветру, который завывал в каминных трубах, как стая голодных волков.

Ранее она дала обет в Храме Милосердия, умоляя богов даровать исцеление отцу и брату, когда те «лежали без сознания от тяжкого недуга» после неудачного похода. Теперь, когда её мольбы были услышаны и мужчины рода Валериус снова вовсю гремели доспехами, пренебрегать благодарностью богам было нельзя — небесная канцелярия не прощает долгов.

— Мама, я поеду вместо тебя и исполню обет, — предложила я, бережно помогая ей выпить горькое лекарство. — Тебе нужен покой, а не тряска в карете.

У меня были и свои, глубоко личные причины для этой поездки. Я хотела помолиться за незыблемую защиту дома Валериус и слезно попросить небо оградить нас от всех мыслимых бед, катастроф и… Каллума Рейна. Хотя, если подумать, Каллум Рейн сам по себе был списком из всех мыслимых бед и катастроф в одном лице.

— Да будет так. Подношения и храмовое масло уже готовы. Когда твой брат вернётся со службы, пусть он сопроводит тебя, — мама выглядела изнурённой, её лицо было бледным, как первый подснежник, но взгляд оставался мягким и любящим. — В такой коварный снегопад будь предельно осторожна, Элара.

Я улыбнулась, поправляя ей одеяло.

— Я всё понимаю, мамочка. Я буду предельно осторожна.

***

К часу Заката небо начало темнеть, приобретая глубокий чернильный оттенок, и на заснеженных улицах зажглись первые газовые фонари. Огни столицы дрожали и отражались в кристально чистом снегу, создавая неописуемую, почти нереальную сказочную красоту, от которой захватывало дух. Наша карета плавно выехала на широкую улицу, разминувшись с роскошным, вызывающе помпезным экипажем, украшенным россыпью драгоценных камней, которые сверкали в сумерках, как глаза хищника.

Ветер на мгновение приподнял тяжёлую бархатную занавеску, и я мельком увидела ту карету. Моё сердце пропустило болезненный удар и, кажется, решило больше не биться: я уже видела этот герб раньше, у самого входа на проклятую Арену Зверей в Обители Желаний.

— Эй, что с тобой? Ты словно привидение увидела, — Юлиан обеспокоенно помахал ладонью перед моим лицом. Я пришла в себя, судорожно сглотнув и решив, что это просто дурное совпадение или игра воображения, порожденная недосыпом. Я покачала головой, натягивая дежурную улыбку: — Ничего, просто засмотрелась на снег. Он сегодня удивительно похож на сахарную пудру.

***

Нейтан Рейн

День выдался на редкость удачным. Моя карета, украшенная золотом и самоцветами, грациозно катилась по заснеженному Остерхольду. Я лениво развалился на шёлковых подушках, смакуя послевкусие дорогого вина и вспоминая вчерашнюю резню на Арене Зверей. Вид того, как рабы кромсают друг друга за медный грош, всегда возбуждал мой аппетит — и к еде, и к женщинам.

Я приказал кучеру свернуть к моему тайному поместью. Это мрачное, уединённое место было моим маленьким раем, скрытым от бдительных глаз Алой Канцелярии. Здесь я держал своих лучших бойцов и наложниц, которых покупал по всей Остерии. Здесь я был богом.

Когда карета остановилась, я надсадно, с трудом вытащил своё тучное тело наружу. Проклятая одышка… Живот, привыкший к бесконечным пирам, мешал двигаться, но мысль о мягкой постели и податливом теле моей любимицы грела лучше всякого меха. Я привычно опустил сапог на спину слуги, стоявшего на коленях в снегу — живая подставка куда надёжнее камня. В жирной руке я лениво перекатывал резные костяные шары, их противный щелчок успокаивал мои расшатанные вином нервы.

— Бездельники, — прохрипел я, едва не поскользнувшись на свежем снегу. — Весь двор завалило!

Я уже набрал в лёгкие воздуха, чтобы сорваться на визгливый крик, как вдруг замер. Из главного зала доносились тонкие, нежные звуки лютни. Моя «птичка» запела. Её кожа цвета слоновой кости и тело, мягкое, как тёплый воск, уже манили меня.

На моём лице расплылась похотливая ухмылка. Отогнав стражу коротким жестом, я толкнул массивную дверь, предвкушая удовольствие: — Красавица, неужто ты так истосковалась по своему господину, что начала концерт без…

Хлюп.

Мой дорогой сапог погрузился во что-то густое и тошнотворно липкое. Улыбка мгновенно превратилась в уродливую маску. Я медленно опустил взгляд, и моё сердце, едва не остановилось.

Кровь. Повсюду была свежая, дымящаяся на морозе кровь. Она заливала ковры, стекала по стенам, словно сок из раздавленного граната.

Мои элитные охранники, за которых я отвалил целое состояние, валялись на полу, как кучи окровавленного тряпья. А в центре этого кошмара, на коленях, сидела моя наложница. Её лицо было белее снега, а глаза… в них застыл такой парализующий ужас, что она даже не могла кричать.

К её нежному горлу был приставлен клинок. Острый, как бритва.

А в моём кресле… в моём любимом кресле, по-хозяйски закинув ногу на ногу, сидел этот щенок.

Каллум подпирал голову рукой, словно скучающий зритель в театре. Он чуть надавил на сталь, и на шее моей наложницы выступила рубиновая капля. Его взгляд — холодный, бездонный, лишённый всего человеческого — медленно переместился на меня.

— Продолжай играть, — тихо, почти ласково произнёс он. — Не сбивайся с ритма.

С прерывистым, захлёбывающимся всхлипом музыка возобновилась. Это был звук самой смерти.

— Сегодня поистине чудесная погода для камерной музыки, не находишь? — голос Каллума был подобен шелесту ледяного ветра.

Я почувствовал, как трезвею. Зубы застучали так громко, что едва не заглушили лютню. В каждом его движении проступала такая запредельная жестокость, такое стальное самообладание, что у меня подкосились колени.

— Не так ли, мой дорогой брат? — он тонко искривил губы в улыбке.

— Ты… — выдохнул я. Мой животный страх внезапно сменился ядовитой злобой. Этот недоносок, этот сорняк с Арены, ворвался в мой дом? Один?! — Я хотел, чтобы ты сдох в канаве, но ты оказался живучим навозом.

Я оскалился, лихорадочно сжимая костяные шары. Да, он убил слуг, но на шум уже стягивались мои лучшие бойцы-рабы. Их было десять — против одного израненного мальчишки.

— Ты сбежал из клетки, но сам пришёл в мой капкан! — закричал я, чувствуя прилив фальшивой храбрости. — В ад — так в ад! Я лично оплачу твою переправу, выродок!

Я взмахнул рукой, и кольцо вооружённых убийц сомкнулось вокруг него. В этот миг струна лютни лопнула с резким, как выстрел, звоном. Ветер с воем ворвался в зал, взметнув окровавленные шторы, и тяжёлые ворота поместья с грохотом захлопнулись за моей спиной.

Мир исчез. Остались только мы, этот безумный скрип лопнувшей струны и ледяной взгляд Каллума, который смотрел на меня так, словно я уже был мертвецом.

***

Элара Валериус

В Храме Милосердия царила иная, величественная атмосфера, пронизанная густым ароматом мирры, ладана и векового покоя. Здесь не было места мирской суете — лишь высокие своды, уходящие в бесконечную тьму, и эхо шагов по ледяному мрамору. Вместо монотонного бормотания, воздух наполняли низкие, вибрирующие голоса верховных жрецов в тяжелых парчовых мантиях. Они распевали древние гимны на забытом языке Первородных богов — мелодия то взмывала к витражным окнам, где застыли лики Хранителей Света, то обрушивалась вниз, заставляя само сердце биться в такт этому священному ритму.

Тысячи масляных светильников, расставленных на многоярусных бронзовых алтарях, горели так ярко и чисто, словно само звёздное небо решило спуститься на грешную землю, чтобы согреть её своим мистическим сиянием. Каждый фитиль символизировал чью-то надежду, и в этом море огня я чувствовала себя крошечной песчинкой, зажатой между жерновами судьбы. Казалось, если закрыть глаза и искренне воззвать к Небожителям, они протянут свои незримые длани прямо сквозь облака. «Главное — не забыть уточнить в молитве, что Каллума Рейна нужно держать от нашего дома на расстоянии хорошего пушечного выстрела», — меланхолично подумала я, глядя на танцующее пламя.

Юлиан, кряхтя и стараясь не поскользнуться на отполированных до блеска плитах, нес тяжёлые корзины с экзотическими плодами и кувшинами редкого храмового масла. Он помог мне выйти из кареты, придерживая за локоть, и весело подмигнул, явно пытаясь разогнать мою внезапную задумчивость.

— Помолись-ка сегодня хорошенько о своём замужестве, Элли. Пусть боги наконец сжалятся и пошлют тебе достойного мужа, который сможет терпеть твой нрав и не сбежит в первый же вечер к варварам на границу.

Он выдержал драматическую паузу, огляделся по сторонам, словно проверяя, не подслушивают ли нас статуи, и, наклонившись, заговорщически прошептал мне прямо на ухо: — Желательно с какой-нибудь звучной фамилией… например, Август. Говорят, Адриан очень хорош собой в этом сезоне, да и с головой у него всё в порядке, в отличие от некоторых наших знакомых.

Брат явно ожидал, что я покраснею до корней волос и начну возмущенно отбиваться, как это бывало обычно, но я лишь спокойно, почти мудро улыбнулась и мастерски ответила: — Лучше я потрачу все свои молитвы на просьбу о невесте для любимого брата. О благовоспитанной, кроткой и, главное, очень тихой леди, которая приберет тебя к рукам так, что у тебя не останется времени на глупые шутки.

Юлиан мгновенно сник, его задор испарился, как дым от кадильницы на ветру. В его двадцать лет родители уже активно пытались устроить его помолвку. Девушка была из уважаемой семьи учёных, моя сверстница — тихая, красивая и прозрачная, как лесной ручей. Но мой брат, этот неугомонный авантюрист, всегда предпочитал дерзких, острых на язык и прямых воительниц, способных сломать ему ребро в тренировочном бою, и эта благородная договорённость тяготила его сильнее кандалов.

Я горько знала, что в прошлой жизни Юлиан использовал первый же северный поход как легальный повод избежать этого брака — и так и не вернулся домой, оставив нас оплакивать пустые доспехи. Позже до меня дошли слухи, что та брошенная леди, не желая нарушать священную клятву верности роду Валериус, в день своего двадцатилетия состригла золотистые волосы и навсегда ушла в монастырь… «Какая расточительность жизней ради чужих идеалов, — подумала я с оттенком горького ироничного юмора. — Боги, кажется, вы любите драмы даже больше, чем я».

Я опустилась на колени перед огромной, величественной статуей бога, сложив ладони в искренней молитве. В этой новой, подаренной мне жизни я желала лишь одного: чтобы все прошлые, рвущие душу сожаления были искуплены, а те немногие, кого я по-настоящему люблю, просто остались живы. Даже если для этого мне придется собственноручно сжечь этот мир дотла или стать еще более искусной злодейкой, чем сам Каллум.

***

Каллум Рейн

Ветер гнал колючую снежную пыль по уединённому двору в тихом квартале Остерхольда. Прошло всего мгновение, и свежий, девственно-чистый снег услужливо укрыл тёмно-красную жижу у ступеней, словно сама природа пыталась загладить следы моей маленькой вечеринки.

На бумаге окна расплылось свежее алое пятно, напоминая диковинный цветок, а следом раздался сочный, глухой удар — грузное тело рухнуло на пол. Этот раб-убийца со шрамом над бровью когда-то пытался прикончить меня ещё в «яме». Глупец. Он думал, что если я позволил ему тогда коснуться моей кожи сталью, то это была его заслуга.

Я присел на корточки, наслаждаясь хрустом собственных суставов, и вытащил из его быстро холодеющих пальцев окровавленное письмо. В моих глазах промелькнул тёмный, почти осязаемый блеск безумия. Так я и думал: среди моих людей завёлся предатель, работавший в связке с этой жирной свиньёй, моим братом. Я сжал кулак, и пропитанная кровью бумага превратилась в труху, которая медленно осыпалась между моих пальцев, как прах моих врагов.

Я лениво пнул труп, проверяя, не осталось ли в нём искры жизни, сорвал с его шеи холодный железный жетон и придирчиво осмотрел его на тусклом свету. Затем отцепил от своего пояса ещё десять таких же трофеев и добавил к ним новый. Теперь коллекция была полной, а мой внутренний эстет — почти удовлетворен.

У порога, хрипя и извиваясь, лежал Нейтан Рейн. Его дорогая парча была пропитана кровью, превратившись в лохмотья, а конечности вывернуты под такими неестественными углами, что на это было больно смотреть даже мне, хотя, признаться, и чертовски увлекательно. Всего полчаса назад он насмехался надо мной, а теперь скулил в вонючей луже собственного дерьма и крови, не в силах даже пошевелить пальцем. Все его хвалёные псы были мертвы. Мертвы от моей руки, и каждая смерть была маленьким шедевром.

Я подошёл к нему — элегантно, почти бесшумно, словно танцуя на цыпочках по битому стеклу, — и бросил связку жетонов прямо к его лицу. Металл звякнул о каменный пол, как погребальный колокол.

— Тринадцать человек, Нейтан. Все здесь, в полном составе, — я широко улыбнулся. Брызги горячей крови на моих бровях добавили красок моему мертвенно-бледному лицу. Я чувствовал себя художником, завершившим полотно. — Хочешь пересчитать? Или доверишься моей честности?

Его жирное тело затряслось в конвульсиях, изо рта пошла розовая кровавая пена.

— Ты… притворялся? С самого начала? Но зачем… зачем всё это?!

Я вытер липкие ладони о его роскошную занавеску и задумчиво ответил, склонив голову набок: — Зачем я позволял тебе истязать себя, имея такие… выдающиеся навыки? — я сладко улыбнулся воспоминанию о боли, как будто это был вкус самого изысканного вина в империи. — Видишь ли, брат, чтобы поймать по-настоящему крупную рыбу, нужно использовать самого себя как сочную наживку. Высокая кухня рыбалки требует терпения. И немного мазохизма, если быть честным.

Нейтан вытаращил глаза, в которых плескался первобытный ужас. До него, наконец, дошло: то, что он принимал за слабую, загнанную добычу, было самым свирепым и расчетливым охотником в Империи, который просто играл со своей едой.

— Это… не я… это всё приказ… — прохрипел он, пытаясь оправдаться и хватая ртом воздух.

— Разумеется, я прекрасно знаю, что ты не мозг этой затеи. Ты слишком восхитительно туп для сложных интриг, Нейтан. Ты просто пешка, жирная и бесполезная, — я подошёл к окровавленной лютне, лежащей среди трупов, и небрежно коснулся струн, извлекая пару дребезжащих, фальшивых нот. — Но какая, к черту, разница? Сегодня мне просто… захотелось тебя убить. У каждого должны быть маленькие капризы, не так ли?

— Пощади… — завыл он, теряя остатки человеческого достоинства. — Я… я сделаю вид, что тебя никогда здесь не было… Я всё забуду!

— Хорошо, брат. Ответь мне всего на один вопрос, — я продолжал методично перебирать струны, криво улыбаясь своему отражению в луже крови. — Кто та девушка?

Нейтан замер, пуская пузыри крови.

— Какая… девушка? О ком ты…

Моя рука мгновенно замерла на струне. Резкий, вибрирующий звук, похожий на предсмертный стон, оборвал тишину зала.

— Рынок в Обители Желаний. У неё был рецепт «Пыльцы северного мака», который должен был знать только я. И «Яма» — она появилась там слишком вовремя, слишком грациозно. Не говори мне, что это просто совпадение.

Я поднял на него тяжелый взгляд. Я не верю в доброту, я не верю в случайности. Все в этой проклятой Остерии хотят моей смерти, это закон природы. Кто станет спасать меня без корыстной причины? Разве что безумец, но это место занято мной.

— Я не знаю… клянусь всеми богами! — завизжал Нейтан, когда мой взгляд стал ледяным, как зимнее небо над столицей. — Я не лгу! Я впервые слышу о ней!

Может, её появление и правда было случайным капризом судьбы? Невозможно. Я никому и никогда не открывал тайну Пыльцы.

Я на секунду погрузился в свои мысли, представляя её лицо под вуалью. Это была фатальная ошибка. Один из рабов, которого я посчитал мёртвым, внезапно вскочил и с безумным воплем обрушил на меня тяжелый боевой молот. Инстинкты сработали быстрее затуманенного разума — я инстинктивно выставил короткий клинок для блока.

Кх-х-х!

Раздался сухой, отвратительный хруст кости в моём правом запястье. Грудь пронзила острая, ослепительная боль, и нож со звоном вылетела из онемевшей руки. Я мгновенно развернулся, гася инерцию удара своим телом, и левой рукой выхватил скрытый кинжал, одним широким движением полоснув верзилу по горлу. Он застыл с выпученными глазами, пытаясь удержать жизнь внутри, и рухнул в фонтане багровой, горячей жижи.

Я потряс правой рукой. Запястье висело бесполезной плетью, совершенно немое. Осмотрев опухший сустав с холодным любопытством исследователя, я спокойно констатировал: — Тьфу ты. Всего лишь вывих. А я-то надеялся на что-то более эпичное.

Я обхватил сломанное запястье левой рукой и с резким, сочным «звуком» вправил кость на место. Я даже не моргнул, лишь на секунду сильнее сжал зубы. Тело — это всего лишь кусок дерева, инструмент, если уметь вовремя отключать ненужные чувства.

Схватив труп верзилы за шиворот левой рукой, я с пугающей лёгкостью оттащил его девяностокилограммовую тушу и бросил прямо перед Нейтаном. Лицом к лицу. Мёртвые, остекленевшие глаза раба теперь смотрели прямо в грешную душу моего брата. Романтично, не правда ли?

Затем я поднял свой окровавленный нож и аккуратно вложил его в сломанную, вывернутую руку Нейтана, силой заставив его пальцы сжаться на рукояти.

— Рабы поместья принца подняли кровавый мятеж, — нараспев произнёс я, наслаждаясь диким ужасом в его глазах. — Они пытались убить доброго хозяина и сбежать на свободу. В жестокой, героической схватке принц и его верный палач прикончили друг друга в один миг… Как тебе такой финал, брат? Достойно лучшей пьесы в столичном театре?

Я взял со стола тяжёлый золотой подсвечник. Дрожащий свет пламени позолотил моё лицо, превращая его в прекрасную и жуткую маску демона из преисподней. Он отчаянно извивался, как жирный червь на крючке, но со сломанными костями не мог сдвинуться ни на сантиметр.

Я несколько секунд полюбовался его агонией, чувствуя странное умиротворение, а затем медленно, пафосно разжал пальцы.

Подсвечник упал. Огонь мгновенно лизнул тяжёлые бархатные шторы и жадно побежал вверх, к сухим деревянным балкам. В залах стало невыносимо, восхитительно жарко. Моя улыбка, уверен, выглядела сейчас так же завораживающе и страшно, как и это очищающее пламя.

Нейтан завыл, захлебываясь дымом. Но что толку? Я вышел во двор, чувствуя, как жар за моей спиной пожирает всё: и грехи моего брата, и моё проклятое прошлое.

Сверху на моё лицо падали чистые, холодные белые хлопья. Снег.

— Снег — это хорошо. Он укроет всю эту грязь, оставив только белизну…

Я не успел договорить. Резкая, рвущая судорога скрутила всё нутро, и я выплюнул на белую мантию земли добрую горсть крови. Густая, тёмная, почти чёрная, она выглядела на снегу ярче и честнее, чем любой пожар в этом поместье. Удар молотом не прошёл бесследно — внутренности были превращены в кровавую кашу.

Зрение начало предательски двоиться. Снежинки превратились в безумный хоровод призраков. Я пошатнулся, едва не упав в собственные следы, но упрямо зашагал в сторону тайных троп Обители Желаний.

Тут больше нельзя оставаться.

***

Элара Валериус

На улице истошно забили в колокола. Звуки набата разрывали ночную тишину, ввинчиваясь в сознание, а в небо, перекрывая холодный блеск звёзд, взметнулись яростные, торжествующие столбы пламени. Мимо кареты, вздымая колючую снежную пыль, проносились всадники, их лица в багровых отсветах казались масками демонов. Они выкрикивали приказы, собирая людей для тушения, но огонь, казалось, лишь смеялся им в ответ.

Наш экипаж замер, как вкопанный. Главная дорога была забита перепуганной, кричащей толпой и брошенными повозками — в этом хаосе мы не могли продвинуться ни на метр, словно само время застыло в ожидании катастрофы.

— Где вспыхнул пожар? Что за чертовщина там творится? — Юлиан соскочил с подножки, тревожно всматриваясь в далёкое багровое зарево, которое окрашивало тучи в цвет запекшейся крови.

Из людского потока, тяжело и хрипло дыша, вынырнул Клеон. Вид у него был такой, будто он только что выбрался из пасти дракона.

— Молодой генерал, горит поместье принца Нейтана Рейна! Ветер слишком силён, огонь пожирает камни, как сухую солому. Вся улица перекрыта, там сущий ад, — доложил он, смахивая пепел с плеча.

Юлиан инстинктивно подался вперёд, готовый ринуться в самое пекло, но тут же замер и обернулся ко мне. В его глазах читалось мучительное колебание: долг звал его спасать город, но и бросить меня одну посреди этого безумия ему не позволяла рыцарская совесть. Я видела, как он буквально разрывается на части.

Я приподняла край вуали и слабо, почти призрачно улыбнулась брату, стараясь придать голосу ту стальную уверенность, которой мне самой сейчас так не хватало.

— Ступай, Юлиан. Ты нужен там, где огонь. Со мной гвардейцы, они справятся, если кто-то решит испортить мне вечер. Я доберусь до дома сама, обещаю.

Только после этих слов брат с видимым облегчением кивнул и вскочил в седло своего вороного коня.

— Клеон, возьми мой жетон! Мобилизуй городские патрули, все силы бросить на локализацию огня! — выкрикнул он, ударив коня хлыстом.

Я провожала взглядом его статную фигуру, скачущую наперерез потоку людей сквозь густой, валящий хлопьями снегопад. Сердце болезненно сжалось от нежности и тревоги. Юлиан оставался всё таким же невыносимо благородным и отважным, каким я помнила его в прошлой жизни. Рыцарь без страха, упрёка и, порой, без инстинкта самосохранения.

— Госпожа, через улицу Четырёх ветров нам не пройти даже на цыпочках, — доложил гвардеец, с трудом удерживая беспокойного, хрипящего коня за узду. — Придётся делать огромный крюк через улицу Тишины, чтобы вернуться в поместье Валериусов.

Улица Тишины? Моё дыхание на мгновение перехватило, а ладони под мехом мгновенно стали ледяными. Это ведь совсем рядом с Обителью Желаний. Буквально на расстоянии одного рокового шага.

Я изо всех сил старалась прогнать из мыслей тот бледный, пугающе красивый лик, который преследовал меня в каждом кошмаре. Твердо опустив тяжелую занавеску кареты, я коротко бросила, словно отсекая сомнения: — Хорошо. Едем. Чем тише улица, тем быстрее доберёмся до поместья.

На Улице Тишины было пугающе безлюдно, словно весь мир вымер, оставив нас один на один с тишиной. Снег здесь ложился ровным, нетронутым слоем, не истоптанный сапогами горожан, и казался чистым холстом, на котором судьба вот-вот напишет новый сюжет. Карету слегка покачивало, убаюкивая мою тревогу.

Внезапно лошади испуганно всхрапнули и встали на дыбы. Экипаж тряхнуло так, что я едва не вылетела с сиденья, а кони издали натужное, жалобное ржание, почуяв нечто пугающее.

— Тпр-ру! Стой, окаянные! — раздался резкий голос снаружи. — Что там ещё такое на дороге? Какой дурак решил прилечь в такой мороз?

Один из гвардейцев, захватив фонарь, спрыгнул на землю. Снег пронзительно хрустел под его тяжёлыми сапогами, этот звук отдавался у меня в висках.

— Эй! Кто там на дороге? А ну, подай голос!

Карета остановилась так резко, что я качнулась вперёд и едва не ударилась головой о перегородку. Нахмурившись, я отодвинула тяжёлую занавеску.

— Что произошло?

— Госпожа, кто-то лежит прямо посреди дороги, — голос кучера с трудом пробивался сквозь завывания яростного северного ветра.

Я выглянула наружу. В тусклом, дрожащем свете фонаря в нескольких шагах впереди виднелся тёмный неподвижный силуэт. Тело уже успело припорошить тонким слоем снега; если бы не зоркость кучера, лошади просто растоптали бы несчастного в кровавое месиво.

«Наверное, какой-нибудь пьяница», — мелькнула у меня мысль. В Остерхольде такое не редкость: те, кто засыпает в сугробах после лишней чарки эля, к утру обычно превращаются в ледяные статуи.

— Разбудите его и перенесите в какое-нибудь укрытие, где потеплее, — распорядилась я.

Один из гвардейцев, Клеон, кивнул и, подхватив фонарь, направился к лежащему. Прошло совсем немного времени, и он почти бегом вернулся обратно, его шаги были суетливыми и тревожными.

— Госпожа! Это не пьяный. Там юноша, и он тяжело ранен!

При слове «юноша» я невольно вздрогнула. Теперь, после встречи с Каллумом Рейном, этот образ вызывал у меня инстинктивное желание сжать рукоять кинжала. Свет качающегося фонаря выхватил из бархатной тьмы герб нашего дома, вырезанный на дверце — величественный лев рода Валериус. Казалось, лев смотрит на то, что лежит впереди, с немым осуждением.

Но, решив, что мир не может быть настолько тесен, я заставила себя расслабиться и вышла из кареты.

Снег тут же бросился мне в лицо, пытаясь сорвать капюшон плаща. Клеон услужливо раскрыл надо мной зонт, защищая от колючего ветра.

Сделав всего пару шагов, я почувствовала — что-то не так.

Прямо в сугробе, как падший ангел в сточной канаве, лежал человек. Чёрные одежды, разметавшиеся по ослепительно белому снегу иссиня-чёрные волосы...

Тёплый круг света от фонаря скользнул по земле, выхватывая из темноты до боли знакомое бледное лицо. Колеблющееся пламя отразилось в чёрных глазах Каллума, но в них не было ответного тепла. Лишь холодная пустота. Фонарь с негромким шипением упал в снег и погас.

Мы снова оказались лицом к лицу в эту штормовую ночь. Я смотрела на него и не знала, кого небо карает больше — его этим жалким существованием или меня этими встречами. В голову пришло только одно: роковая связь. Проклятие, от которого не отмыться.

Сбежал ли он из Обители Желаний или за ним кто-то гнался? Сейчас это не имело значения.

— Где ближайший лекарь? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Несите его туда, скорее.

— Госпожа, до ближайшей лечебницы километра два, — ответил гвардеец. — Но, похоже, у него серьёзно повреждены внутренние органы. Его сейчас нельзя даже шевелить.

Оставить его здесь — значит обречь на смерть. Везти — значит убить по дороге. Пока я лихорадочно соображала, есть ли другой путь, Клеон негромко и тревожно добавил:

— Госпожа, он потерял сознание.

— Ну почему ты не мог умереть где-нибудь в другом месте, подальше от моей кареты? — прошептала я одними губами, чувствуя, как месть в очередной раз проигрывает моему проклятому воспитанию.

Какая ирония: я так старательно пыталась стать злодейкой, но судьба раз за разом подсовывает мне роль спасительницы того, кого мне следовало бы придушить собственными руками. «Элара Валериус, ты безнадежна», — горько подумала я.