Глава 8

Каллум Рейн

Я давно не видел маму во сне. В моём мире, сотканном из боли, сны были непозволительной роскошью, но лихорадка вскрыла старые шлюзы.

Я брёл сквозь сырой и вязкий, как дёготь, мрачный морок, пока передо мной не выросли знакомые, величественные дворцовые врата. Сквозь узкую щель в дверях пробивался неестественно тёплый, манящий свет, выхватывая бурые, уже подсохшие пятна крови на ступенях. Игнорируя их — кровь на мраморе всегда была частью моего интерьера, — я медленно поднялся наверх. Тяжёлые створки разошлись, и в ослепительном, густом море золотисто-оранжевого сияния я увидел женщину в императорских одеждах. Её волосы струились по плечам, как расплавленный чёрный шёлк, а осанка источала величие, которое невозможно было сломить даже смертью.

Заметив меня, она медленно повернула своё нечёткое, словно размытое дождём лицо и слабо, печально улыбнулась, раскрывая объятия, в которых я когда-то находил спасение.

— Каллум, сынок... иди к маме. Мама заберёт тебя отсюда, из этого жестокого мира.

Для того, чьё израненное тело стремительно остывало в грязном сугробе на Улице Тишины, этот свет и тепло были смертельно притягательны, как оазис в пустыне. Но я даже не шелохнулся. Лишь искривил губы в горькой, выстраданной насмешке.

— Нет.

— Почему, Каллум? — в её голосе, нежном, как звон хрусталя, послышалась глубокая обида.

— Потому что, — я выдавил эти слова с почти мазохистским наслаждением, чувствуя, как реальность начинает просачиваться сквозь видение, — ты уже мертва.

Улыбка на её губах мгновенно застыла, превращаясь в маску. В её груди, прямо над сердцем, внезапно проступил и запульсировал рукоятью кинжал. Густая, тёмная кровь быстро расползалась по изысканной золотой вышивке её платья, напоминая распускающийся в ускоренной съёмке цветок дикой яблони…

Я очнулся рывком, едва не подавившись собственным вдохом. Прямо над головой едва заметно покачивалась обитая шёлком крыша кареты. Тьма за окном сменилась мягким светом лампы.

Первым делом я хотел нащупать привычный клинок в рукаве, готовый убивать любого, кто коснётся меня, но вместо холодной стали пальцы наткнулись на нечто невероятно мягкое и дорогое. Я был бережно укрыт изящным лунно-белым плащом, явно принадлежавшим молодой знатной леди — вещь совершенно неуместная в моей жизни. Кровь больше не текла, а сломанные рёбра были кем-то умело вправлены и туго, профессионально стянуты повязками. Кто-то очень старался, чтобы я не сдох раньше времени. Какая излишняя забота.

В тесном пространстве кареты пахло не железом, ржавчиной и смертью, а живым теплом и чем-то неуловимо сладким, напоминающим ночные цветы после грозы. Тот самый аромат, который я чувствовал уже дважды — на рынке и в зловонной «яме». Запах моего личного наваждения.

Я вспомнил то ослепительное, почти божественное видение перед тем, как окончательная тьма поглотила меня в сугробе. Слегка, с тихим шипением повернув голову, я увидел её — стройную, грациозную фигуру, буквально вжавшуюся в противоположную стенку кареты. Она старалась держаться как можно дальше, словно я был запертым в клетке тигром, который может проснуться и перегрызть ей горло просто от скуки. Её длинные ресницы были опущены, а за тонкой, полупрозрачной вуалью угадывались глаза — глубокие и холодные, как осенние воды, в которых дрожало отражение пламени лампы.

Под этой маской неприступности наверняка скрывалось лицо редкой, породистой красоты. Она заметила, что я пришёл в себя, и мелко вздрогнула, сильнее сжав веер в руках.

Должно быть, леди не ожидала, что я очнусь так неприлично быстро. Обычный человек после таких «украшений» на теле либо отправился бы на аудиенцию к праотцам, либо провалялся в беспамятстве пару дней, пуская слюни. Но я смотрел на неё в упор, и мои глаза, уверен, горели тем самым жутким, лихорадочным блеском, от которого у простых смертных леденеет кровь и немеют сердца.

Она нахмурилась, и её мимолётная мягкость мгновенно сменилась колючим раздражением. Кажется, спасать людей ей нравилось гораздо больше, чем общаться с ними после.

— Очнулся? — голос прозвучал с явной обидой, будто я лично её оскорбил самим фактом своего выживания.

Противоречивая, удивительная девушка. Каждый раз, когда наши пути пересекаются, она пребывает либо в тихом ужасе, либо в праведной яри. Но каждый раз именно её рука, затянутая в шёлк, вытаскивает меня из петли, которую я сам себе заботливо затянул.

Только один дом в столице может позволить себе гвардейцев такого ранга и выправки… Семья Валериусов. Случайность ли это или чей-то дьявольски тонкий расчёт? Она хранит секреты, которые мне только предстоит вскрыть.

— Ты узнала меня, — прохрипел я. Мои губы пересохли и треснули, голос звучал как шуршание старого, иссохшего пергамента.

Это были первые слова, которые она услышала от меня в этой жизни. Девушка вздрогнула так сильно, будто я ударил её хлыстом. На мгновение мне показалось, что в её взгляде мелькнуло узнавание иного рода — будто она видит меня насквозь, видит всё то кровавое безумие, что я только готовлю для этого мира. Но я добавил, едва переводя прерывистое дыхание: — Иначе зачем благородной леди спасать грязного раба дважды?

Она заметно расслабилась, хотя в глазах всё ещё плясали искры гнева. Похоже, она не думала, что я так быстро сложу два и два. А ведь любой нормальный, адекватный человек на моём месте первым делом рассыпался бы в благодарностях и сказал «спасибо». Но я не нормален, и мы оба это уже поняли.

Девушка вдруг коротко рассмеялась, этот звук был похож на звон серебряных колокольчиков.

— Кто тебя спасал, самовлюблённый ты дурак? Ты просто валялся тушей посреди дороги и мешал проезду моего экипажа. Настоящее досадное недоразумение, которое пришлось устранить, чтобы не опоздать к ужину.

Я смотрел на неё молча, наслаждаясь её гневом. Я чувствовал физически, как её злят мои глаза — я всегда обладал этим проклятым даром видеть людей насквозь, обнажая их страхи, и она не была исключением. Под её маской раздражения скрывалась паника. Она явно жалела, что впустила это раненое чудовище в свою уютную карету.

К счастью для неё, и, возможно, к сожалению для моей любознательности, экипаж плавно остановился.

— Госпожа, мы у ворот лечебницы, — доложил гвардеец снаружи.

— Раз пришёл в себя — вымётывайся, — отрезала девушка, вскинув точёный подбородок. — Возвращайся туда, откуда ты вылез, и больше не попадайся мне на пути. У меня лимит на спасение бродяг на этот год исчерпан.

Я шевельнул губами, голос стал ещё тише, почти неразличимым: — Мне некуда возвращаться. Поместье моего брата… теперь просто куча пепла.

Она замерла, её рука, тянувшаяся к двери, дрогнула. Наверняка она подумала об Обители Желаний и тех ужасах, что там творятся. В её взгляде на миг промелькнула тень жалости, которую я ненавидел больше всего на свете.

— Твои дела и пожары меня не касаются. Уходи, пока я не передумала и не сдала тебя патрулю.

Видя её непоколебимую решимость, я начал медленно, по миллиметру подниматься. Каждое движение было изощрённой пыткой, кости словно терлись друг о друга. Я аккуратно, почти нежно сложил её плащ, пахнущий весной, и, цепляясь дрожащими пальцами за стенки, выбрался наружу, в ледяную ночь. Рёбра отозвались такой острой болью, что в глазах потемнело, а на лбу выступил крупный холодный пот.

Девушка демонстративно отвернулась, делая вид, что ей абсолютно всё равно, выживу я в следующем сугробе или нет.

Лечебница была плотно закрыта, ночь стояла глухая и равнодушная. Под заснеженным навесом моя тень, подсвеченная фонарями кареты, казалась бесконечно длинной, изломанной и одинокой.

— Погоди, — вдруг окликнула она меня, когда я уже готов был раствориться в темноте переулка.

Я обернулся, превозмогая тошноту. Девушка вышла из кареты — видение в шёлке посреди грязного снега. Она держала в одной руке изящный бумажный зонт, расписанный цветами красной сливы, а в другой — тот самый лунный плащ. Я медленно моргнул, не понимая, какая ещё игра ей пришла в голову.

— Этот плащ окончательно испачкан твоей кровью. Он мне больше не нужен, — она почти силой впихнула дорогую ткань мне в руки, стараясь не касаться моих пальцев.

Затем она на мгновение помедлила и оставила зонт у моих ног. Красные цветы сливы на белом снегу выглядели как свежие капли крови — поэтично и зловеще. В моей голове, затуманенной болью, вдруг вспыхнула мысль, которая перечеркнула все доводы рассудка. Это было импульсивно. Это было чистое безумие, свойственное только тем, кому нечего терять.

— Возьми меня с собой.

Девушка даже топнула ножкой от возмущения и уставилась на меня, не веря своим ушам. Её глаза округлились, став похожими на два тёмных омута.

Я выглядел слабым, жалким, едва держащимся на ногах скелетом, но мой взгляд был серьёзен и остр как никогда. Я сглотнул вязкую слюну, чувствуя во рту железный вкус крови, и повторил, вкладывая в эти слова всю свою волю: — Возьми меня с собой. Я готов на всё.

***

Элара Валериус

Фонарь качался на яростном ветру, описывая безумные, рваные круги света, которые то выхватывали из тьмы бледное лицо Каллума, то снова погружали его в бездну. Мы стояли в десяти шагах друг от друга, разделённые лишь воем вьюги и невидимой пропастью моих страхов. Сцена была достойна кисти безумного художника: окровавленный юноша, заснеженная улица и я — леди, чья жизнь превратилась в триллер.

Наконец я подавила изумление, вызванное его наглой просьбой. Мой взгляд оставался обманчиво тёплым, но голос звучал твёрдо.

— К сожалению, ты мне не нужен. У меня уже есть и слуги, и охрана, и даже пара лишних проблем, которые я не знаю, куда деть.

Я решительно повернулась к карете, чувствуя, как мех плаща ласкает шею. Каллум поджал искусанные губы и тут же сделал несколько неровных, шатких шагов следом. Услышав этот спотыкающийся, мучительный звук за спиной, я не выдержала и обернулась, сорвавшись на почти истерический крик.

— Перестань за мной идти!

Он замер мгновенно, прямой и неподвижный, как сломанный меч, забытый и брошенный в снег. Его фигура под зонтом казалась неестественно тонкой, почти призрачной.

Однако когда карета тронулась в сторону поместья семьи Валериус, я услышала настороженный, приглушённый голос гвардейца, ехавшего рядом.

— Госпожа, он всё ещё идёт следом. Буквально ползёт за нами. Может, он пытается нас выследить для последующего шантажа или грабежа?

Опять! Каллум Рейн что, родился в год собаки? Или у него встроенный компас на людей, которые пытаются от него избавиться? Безумный, упрямый и совершенно не знающий слова «нет».

Я приоткрыла занавеску и увидела в кромешной, вязкой тьме зонт с ярко-красными сливами. Он медленно и мучительно двигался сквозь пелену снежной бури, словно алое пятно на теле умирающей зимы. Похоже, его безумие не было плодом одного дня или лихорадки — ему было искренне плевать даже на собственную жизнь, если она не подчинялась его воле.

«Что ж, пусть идёт. Если он решит замёрзнуть в монументальной позе преданности прямо под моими окнами — это будет эстетично, но совершенно бесполезно», — подумала я, плотнее кутаясь в шубу. Этой ночью я сделала всё, что могла для спасения своей души, и моя совесть была чиста… или, по крайней мере, она крепко спала.

***

В поместье мы вернулись далеко за полночь. Слуги, встревоженные долгим отсутствием, выбежали на высокое крыльцо с лампами, создавая островок тепла в ледяном океане. Сходя с подножки, я невольно, почти против воли, оглянулась на дорогу, но не увидела той спотыкающейся фигуры. Заснеженная улица уходила во тьму, пустая и безмолвная, и я не могла понять, что чувствую — долгожданное облегчение или странную, липкую тяжесть на самом дне сердца.

— Тщательно отмойте карету от крови и замените все ткани на новые, — велела я кучеру ледяным тоном, не терпящим возражений. — Никто в доме не должен заметить ничего необычного. Если кто-то спросит — мы просто задавили очень крупного и очень неудачливого зайца.

Едва я вошла в дом, навстречу выбежала мама. Её лицо было бледным от тревоги, а в руках она комкала кружевной платок.

— Элли, дорогая, почему так поздно? Нам сказали, на улице Четырёх ветров страшный пожар, горит полквартала! Ты не напугана? Ты цела?

— Всё хорошо, мама. Просто из-за огня пришлось сделать огромный крюк по самым заброшенным улочкам, — я ласково улыбнулась, согреваясь в лучах домашних ламп и нежности её рук. От неё пахло лавандой и спокойствием, которого мне так не хватало. — Тебе нельзя быть на сквозняке с твоей мигренью. Иди отдыхать, ночь уже почти на исходе.

Через два часа снег окончательно стих, оставив город под тяжёлым белым одеялом. Я вышла из горячей купальни, кутаясь в домашний плащ и сжимая в руках фарфоровую грелку, но внутренний холод всё равно пробирал до самых костей. Я то и дело возвращалась мыслями к Каллуму, оставленному позади в темноте. Вдруг его раны вскрылись от напряжения, и он упал где-то в глухом переулке, превратившись в ледяную статую?

«Это были бы исключительно его личные проблемы! В конце концов, я не приют для бездомных психопатов!» — зло подумала я, раздражённо ворочаясь в постели. Я проявила к нему всё милосердие, на которое была способна леди моего круга. Даже больше.

Снаружи снова завыл коварный северный ветер, старые оконные рамы жалобно задребезжали, а из глубины двора донёсся какой-то неясный шум и приглушённые голоса. Я потёрла виски, чувствуя, как начинает зарождаться головная боль, и громко спросила горничную, дежурившую в соседней комнате.

— Марта, что там за суета во дворе в такой час?

Марта вошла в спальню с заспанными глазами, неся дрожащую свечу.

— Простите, госпожа, к боковым дверям прибился какой-то бродяга. Упрямый, как чёрт. Гвардейцы пытаются прогнать его подальше от поместья, но он сидит как вкопанный.

Бродяга? Подождите... сердце предательски пропустило удар.

Смутная, пугающая догадка прошила сознание, как разряд молнии. В мгновение ока я соскочила с кровати, набросила тёплый плащ прямо поверх ночной сорочки и тихо, но решительно бросила служанке: — Посвети мне. Я выйду на минуту. Это… распоряжение по безопасности.

На улице было люто, невыносимо холодно. Воздух казался наэлектризованным льдом. Марта семенила за мной, испуганно причитая: «Госпожа, там же скользко, помедленнее, вы простудитесь!». Я жестом велела страже открыть боковую дверь.

Едва переступив порог, я замерла, и дыхание комом застряло в горле. На обледенелых каменных ступенях, полузасыпанный свежим снегом, лежал тот самый зонт с алыми цветами — яркий, неуместный, как вызов самой смерти. А рядом, свернувшись калачиком в тени каменного угла, сидел Каллум. Его длинные ресницы полностью покрылись инеем, а бледная, почти прозрачная кожа в лунном свете сливалась с окружающим снегом. Он не двигался и, казалось, не подавал признаков жизни.

— Госпожа, его никак не добудиться, — замялся стражник, пряча лицо в воротник. — Наверное, всё-таки замёрз насмерть, пока шёл. Какая дурная примета для дома Валериус…

Я подняла руку, резким жестом обрывая его причитания. Кто угодно в этой империи мог умереть от холода, но только не Каллум Рейн. Ведь четыре года спустя этот человек, восстав из пепла, станет кровавым кошмаром всего Остерхольда. Судьба не так милосердна, чтобы отпустить его так просто.

Я медленно присела рядом с ним на корточки, не заботясь о подоле дорогого плаща. Чёрные волосы Каллума, мокрые от стаявшего снега, рассыпались по плечам. Я осторожно протянула руку, чтобы проверить его дыхание или пульс. Но стоило моему пальцу лишь на долю секунды коснуться кончика его породистого, ледяного носа, как он резко, почти пугающе открыл глаза. Тёмный, бездонный взгляд упал на меня, и в нём на мгновение вспыхнуло неподдельное изумление, смешанное с лихорадочным блеском. Слабый, едва живой, но всё ещё цепляющийся за этот мир зубами.

В этот самый момент из-под его плаща, из самых недр его прижатых к груди рук, высунулось нечто крошечное, пушистое и, отчаянно дрожа, издало надрывное, слабое «мяу». Я проследила за его взглядом: Каллум, сам находясь на пороге смерти, мертвой хваткой прижимал к груди грязного, раненого котёнка, согревая его остатками своего угасающего тепла...

Мои чувства смешались в какой-то безумный коктейль из ужаса и необъяснимой нежности. Мысли против воли унеслись в ту, мою прошлую, кошмарную жизнь. Я вспомнила один эпизод: у Каллума был огромный, преданный волкодав, которого он всегда брал на охоту. Однажды пёс сильно пострадал в схватке со зверем и лежал у ног хозяина, едва дыша. Каллум подошёл и почти нежно погладил его по окровавленной голове. И когда я, наивная, подумала, что он прикажет лучшим лекарям спасти любимца, в тишине раздался сухой, тошнотворный хруст. Он хладнокровно, одним движением сломал псу шею.

— Ваше Высочество, вы же любили его больше всех... как вы могли поступить так жестоко? — спросила я тогда, дрожа от рыданий.

— Он бы всё равно не выжил, — лениво, почти скучающе ответил он, вытирая тонкие пальцы шелковым платком. — Продлевать его никчёмную жизнь — значит лишь продлевать его страдания. Я оказал ему высшую милость.

Я всегда считала его законченным чудовищем, не знающим жалости и сострадания. Сама будучи слабой и болезненной в той жизни, я часто содрогалась от мысли: почему он не убьёт и меня так же легко, как ту собаку? Этот вопрос оставался без ответа до самой моей смерти под его холодным взором.

И вот теперь, в этой реальности, я видела невозможное. Безумец, убивший верного пса ради «милосердия», сейчас, сам умирая от холода, отчаянно спасал какого-то бродячего кота. Мир окончательно сошёл с ума, или я чего-то не понимаю в этой демонической натуре.

Я прикусила губу до боли и тихо спросила, освещённая золотистым, дрожащим светом фонаря.

— Ты… ты не смог догнать карету и чуть не погиб только из-за этого крошечного котёнка?

Каллум медленно опустил глаза, молча подтверждая мою нелепую догадку. Его пальцы, синие от холода, лишь крепче сжали пушистый комок. Я долго молчала, слушая только завывание ветра. Сделала два шага назад, к теплу дома, но остановилась. Не оборачиваясь, чувствуя на себе его обжигающий взгляд, я холодно приказала гвардейцу: — Занесите этого… человека внутрь. Живо. В боковую комнату для слуг. И найдите лекаря, если не хотите, чтобы у нас на пороге завтра лежал труп с котом.

С того ракурса, где я стояла, я не могла видеть, как бледные, растрескавшиеся губы Каллума тронула едва заметная, торжествующая и пугающая улыбка. Кажется, он всё-таки поймал свою «крупную рыбу» на наживку из жалости. А котёнок… что ж, котёнок был просто приятным дополнением к его триумфу.