Глава 9

Элара Валериус

Гвардейцы, стараясь не шуметь и обмениваясь короткими командами, занесли Каллума через узкую боковую дверь и устроили во внешних пристройках — там нашёлся чистый, но совершенно уединённый угол, скрытый от глаз основных обитателей поместья. Тени от их массивных фигур плясали по стенам, превращая обычный коридор в подобие театрального закулисья.

— Под конец года смерть человека прямо у наших ворот стала бы скверным предзнаменованием, — распорядилась я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально официально и по-хозяйски, обращаясь к ночной страже. — Отец и Юлиан сейчас по горло в государственных делах, а леди Серафина всё ещё не оправилась от болезни. Я сама разберусь с этим недоразумением, незачем их беспокоить по таким пустякам.

«И уж тем более незачем объяснять отцу, почему я притащила домой будущего тирана, вместо того чтобы просто вежливо прикопать его в ближайшем сугробе», — едко добавил мой внутренний голос.

Гвардейцы вытянулись во весь рост, их доспехи негромко лязгнули в тишине пристройки, и они коротко ответили: — Слушаемся, госпожа.

Я окинула придирчивым взглядом комнату, в которой Каллуму предстояло провести остаток ночи. Обстановка была более чем скудной: грубо сколоченный стол, хромой стул да кровать со старым, местами протертым матрасом. Рядом с изголовьем кровати стояла чуть надтреснутая ширма, чьи лакированные створки тускло поблескивали в темноте. Места было немного, воздух пах пылью и сухой травой, но здесь было чисто и, главное, сухо — вполне достаточно, чтобы укрыться от беснующейся снаружи вьюги и подлечить раны. Хотя, честно говоря, тепла здесь было ровно столько, чтобы не превратиться в кусок льда к утру.

Каллум лежал на жёсткой постели, его тело казалось почти невесомым в этой скудной обстановке. Лицо его оставалось смертельно бледным, почти прозрачным в свете единственной свечи, и только в глазах, глубоко запавших, то и дело вспыхивал огонёк странного, почти пугающего упрямства — взгляд человека, который решил выжить вопреки логике и здравому смыслу.

Маленький котёнок, которого он спас ценой последних крупиц своих сил, жался в углу кровати и тихо, жалобно попискивал, дрожа всем своим крошечным тельцем.

Я присела на край кровати, чувствуя, как холодный воздух пристройки кусает мои плечи. Моя рука осторожно коснулась спутанной, всё ещё влажной от талого снега шёрстки котёнка, и ласково почесала за ушком. Малыш тут же перестал скулить и, издав тихий вздох, жадно прильнул к моей теплой ладони. «По крайней мере, у кота совесть чиста», — меланхолично подумала я.

— Принесите ещё два тёплых одеяла. Соорудите для кота тёплое гнездо, чтобы он не мешался под ногами, — я почувствовала, как на губах против воли промелькнула едва заметная тень мягкой улыбки, но тут же поспешно подавила её и холодно взглянула на Каллума, чье присутствие ощущалось как натянутая струна. — И проследите, чтобы этот человек не замёрз насмерть до рассвета. Будет крайне досадно, если мои усилия пропадут даром.

Слуга смекнул всё без лишних слов, оценив мой ледяной тон, и поспешил выполнять указания, стараясь не скрипеть половицами.

В тусклом, колеблющемся свете масляной лампы Каллум не сводил с меня своего слабого, но пронзительно-пристального взгляда. Его губы, сухие и потрескавшиеся, едва заметно дрогнули, будто он отчаянно хотел что-то сказать или просто убедиться, что я не плод его горячки.

Но я резко поднялась, обрывая его на полуслове, не давая ни единого шанса на диалог. Меховая оторочка моего дорогого плаща мягким нимбом обрамляла лицо, делая его в глазах окружающих, должно быть, ещё более надменным, безупречным и бесконечно далёким от их проблем. Настоящая ледяная принцесса в декорациях бедняцкой лачуги.

— Я не могу оставить тебя здесь надолго, — спокойно и сухо произнесла я, глядя куда-то поверх его головы. — Как только метель утихнет и дороги станут проездными, ты должен немедленно уйти. Ищи себе любое другое пристанище на задворках империи, но в поместье Валериус тебе не место. Нам и так хватает врагов, чтобы заводить себе ещё и сомнительных постояльцев.

Больше я не проронила ни слова, опасаясь, что моя решимость даст трещину. Развернувшись, я вышла из пристройки, не оглядываясь на кровать, где остался мой личный кошмар. За моей спиной потянулись десять слуг с фонарями в руках — в глубокой ночи, среди завываний яростного ветра и бесконечной снежной круговерти, их огни казались ослепительной, торжественной рекой света, уносящей меня прочь от этого безумия. «Красивый уход — это всё, что мне осталось в этой жизни», — горько усмехнулась я про себя, исчезая в темноте главного коридора.

***

Каллум Рейн

Я долго провожал взглядом эту грациозную, благородную фигуру, пока ослепительная река света от фонарей её свиты не начала тускнеть, превращаясь в далёкую, пульсирующую точку, а затем и вовсе не исчезла за поворотом, оставив меня в безмолвной, торжественной темноте. Мои глаза, казалось, вобрали в себя всю черноту этой проклятой ночи.

Признаться, даже будучи ко всему готовым и научившись ожидать от людей только удара в спину, я не смог скрыть мимолётного изумления, когда там, под заснеженным навесом, она решительным жестом откинула вуаль. Тогда я впервые по-настоящему увидел её лицо. В Обители Желаний я видел сотни признанных красавиц, но все они были лишь напуганными птицами в золотых клетках, чьи перья пахли дешёвым вином и страхом. Их густой, тяжёлый грим не мог скрыть онемевшей, выжженной дотла пустоты в их душах. Эта девушка была иной. Естественная, почти вызывающая, чистая красота, которая затмевала тысячи фальшивых огней столицы, не нуждаясь в румянах, белилах или одобрении толпы. Она была как первый подснежник, пробившийся сквозь труп врага — такая же прекрасная и такая же неуместная.

Но я ей не нравился. О, я чувствовал это кожей, каждой порой своего израненного тела. Это не было обычное презрение знатной дамы к рабу — это было нечто более изысканное и опасное.

В её отношении ко мне крылось странное, необъяснимое противоречие, которое заставляло мой пульс ускоряться. Каждый раз, когда она смотрела на меня своими сложными, невероятно глубокими глазами, мне казалось, что она видит не меня, а чью-то чужую, зловещую тень. Какое-то привидение из своего самого страшного кошмара. Она смотрела на меня так, словно я уже совершил все свои будущие преступления и она просто ждёт, когда я начну. Задержаться подле неё надолго будет куда сложнее, чем я представлял — эта девушка видит во мне монстра ещё до того, как я сам успел им стать. Какая ирония.

Мои раздумья прервали торопливые, шаркающие шаги за дверью. Я мгновенно подобрался, всё моё тело натянулось, став чутким и смертоносным, как затаившийся в кустах зверь на охоте, но внешне я остался лежать абсолютно неподвижно, лишь слегка прикрыв глаза. Это был слуга. Он вошёл, громко и раздражённо проклинал мороз, свою никчёмную судьбу и, вероятно, меня. Со словами «навязался на нашу голову» он небрежно швырнул на мою кровать старое, пахнущее пылью ватное одеяло и, пару раз дёрнув его для вида, поставил на щербатый стол чайник с чаем и две булки.

То ли от врождённой лени, то ли из брезгливого отвращения к «бродяге», он даже не удосужился плотно закрыть за собой дверь. Деревянная створка теперь жалобно и ритмично билась о косяк под резкими порывами северного ветра, запуская внутрь ледяные иглы снега. Мой взгляд окончательно заледенел. Я начал медленно, ритмично постукивать костлявыми пальцами по краю кровати — моя старая, дурная привычка, когда я взвешиваю в уме ценность чьей-то жизни. «Интересно, — подумал я с оттенком безумного веселья, — сколько секунд он будет хрипеть, если я пережму ему сонную артерию этими самыми булками?»

Котёнок в углу, изголодавшийся и продрогший до костей, внезапно осмелел. Видимо, инстинкт самосохранения у него работал хуже, чем у меня. Он неуклюже вскарабкался на стол и вцепился крошечными зубками в булку. Я протянул руку — молниеносно, как бросок кобры — и резко схватил маленькое существо за шкирку. Малыш замер, его зрачки сузились в тонкие черные нити, а шёрстка встала дыбом — он почуял во мне зверя куда более опасного и древнего, чем простой голод.

— Будешь дёргаться или шуметь — сверну шею, — прохрипел я в пустоту комнаты.

Маленький комок затрепетал в моей руке, его крохотное сердце колотилось с безумной частотой, а затем он затих, признавая мою абсолютную волю. Я бросил его на старое одеяло, словно мусор, и больше не обращал на него внимания. Перевернувшись на бок, я закрыл глаза, позволяя ледяному сквозняку из полуоткрытой двери жадно кусать мою кожу. Боль в сломанных рёбрах была сейчас единственным, что привязывало меня к реальности и напоминало о том, что я всё ещё, к сожалению, жив.

Масляная лампа, издав последний предсмертный всхлип, погасла. Гробовая, ледяная тьма поглотила всё вокруг.

***

Элара Валериус

Когда я проснулась, неистовый снег наконец утих, уступив место раннему зимнему солнцу, которое ворвалось в комнату холодным, режущим глаза золотом. Я сидела перед туалетным столиком, лениво подперев подбородок ладонью и наблюдая, как пылинки танцуют в морозном свете. В зеркале отражались едва заметные тени под глазами — мрачный след бессонной ночи, проведенной в попытках убедить себя, что я не совершила грандиозную ошибку.

— Как он? — спросила я, стараясь придать голосу безразличие и подавляя зевоту.

Марта, замершая с гребнем в руках над моими волосами, озадаченно моргнула, словно я спросила о погоде на Луне.

— Кто, госпожа?

Я нахмурилась, глядя на своё отражение.

— Тот человек. Которого мы привезли вчера. Из сугроба.

— Ах, вы про того раненого бродягу? — Марта на мгновение задумалась, прикусив губу. — Когда я вставала утром за водой, в пристройке было тихо. Ни стонов, ни криков. Должно быть, всё ещё спит мертвецким сном.

«Неужели он решил, что мой дом — это бесплатный постоялый двор, и остался здесь навсегда?» — раздраженно промелькнуло в голове. Будущий Безумный Регент, гроза восточных провинций, а ведёт себя так самонадеянно, будто я выписала ему бессрочный абонемент на спасение. Впрочем, на этот раз я точно не позволю себе снова проявить слабость. Мой лимит на благотворительность для потенциальных тиранов исчерпан.

Скрывая нарастающую тревогу, я выбрала из шкатулки пару изящных заколок с жемчужинами. Как только снег окончательно сойдёт и дороги перестанут напоминать полосу препятствий, я вышлю его прочь. Пусть он станет хоть самым могущественным человеком в Империи, хоть самим дьяволом — главное, чтобы он больше никогда не переступал мой порог. Если он хочет сжигать миры, пусть делает это подальше от моего сада.

Приняв это твердое решение, я отправилась в покои мамы, чтобы помочь ей с утренним приёмом горьких лекарств.

***

Отец и брат вернулись только к полудню, когда солнце уже начало клониться к закату. Оба выглядели так, будто только что вышли из жерла вулкана. Особенно Юлиан: лицо в серой саже, мундир пропах гарью, а глаза были красными от лопнувших сосудов и едкого дыма. Было ясно, что он не смыкал глаз всю ночь, сражаясь с огненной стихией.

— Брат, ты работал до самого рассвета? — я невольно вздрогнула, глядя на его перепачканный, когда-то безупречный мундир. Картина была эпичной: мой идеальный брат-рыцарь выглядел как трубочист после неудачной смены.

Юлиан залпом осушил несколько кубков ледяной воды, вытер рот тыльной стороной ладони и тяжело, надсадно выдохнул: — Улица Четырёх Ветров полыхала всю ночь, Элли. Несколько поместий превратились в руины, черные от копоти. В особняке Нейтана … — он внезапно запнулся, и его взгляд стал тяжелым. — Более шестидесяти человек. Никто не выжил. Пепел и кости.

Нейтан? Я судорожно попыталась выудить это имя из глубин памяти о прошлой жизни, но ничего конкретного не всплыло. Очередной вельможа с дурной репутацией.

— Они… они просто сгорели заживо?

Юлиан лишь горько потрепал меня по голове, криво усмехнувшись. Его тяжелые ладони были в жирной саже, и я физически почувствовала, как она пачкает мои свежевымытые волосы. «Прекрасно, — подумала я, — теперь и я пахну как место преступления».

— Девушкам не стоит расспрашивать о таких вещах, Элли. Тебе лучше думать о цветах и вышивке.

— Я уже далеко не ребёнок, Юлиан, — я недовольно увернулась от его руки и направилась к выходу, но в коридоре невольно замедлила шаг, скрываясь за тяжелой портьерой. Из зала донёсся приглушённый, зловещий разговор отца с братом.

— Отец, здесь всё не так просто, — тихо, почти шепотом говорил Юлиан. — Нейтан был жестоким самодуром, это правда, но при этом он был патологическим трусом. Как он мог допустить такое? Перебить столько тренированных боевых рабов… это невозможно. Даже если те подняли мятеж, вырезать всё поместье до последнего человека, включая псов… это за гранью любого разумного бунта. Это была бойня, устроенная демоном.

— Виновен он или нет, Алая Канцелярия проведёт расследование, — глубоким, вибрирующим голосом отозвался отец.

— Боюсь, они ничего не найдут. Ночью там была такая суматоха, снег либо вытоптали тысячи ног, либо он растаял от безумного жара пожара. Никаких улик. Никаких следов.

Юлиан презрительно фыркнул, и я почти увидела его желчную гримасу.

— Человек, который всю жизнь растил рабов-убийц и наслаждался их муками, в итоге пал от их же рук. Возможно, это просто кармическое возмездие, отец. Поэтично, не так ли?

— Довольно, не нам об этом судить, — жестко оборвал его отец. — После обеда немедленно отправляйся в казармы Имперской гвардии. Обитель Желаний больше не должна существовать.

— Так скоро? — искренне удивился брат. — Император наконец решился её уничтожить?

— Нейтан был, как-никак, имперской крови, хоть и паршивой. Раз он погиб от рук рабов, тотальная зачистка неизбежна. К тому же эта яма прогнила насквозь и залила столицу кровью. Пора выжечь эту заразу до основания, чтобы и следа не осталось.

***

Снаружи с ветки старой ели с тихим, зловещим звуком упал тяжелый ком снега. Моё сердце упало вместе с ним. Неужели зачистка Обители Желаний напрямую связана с тем, о чём они говорили? В прошлой жизни это случилось на несколько месяцев позже, и Обитель погибла в случайном великом пожаре.

Значит, моё перерождение уже начало менять ход истории, запуская лавину событий раньше срока. И в центре этой лавины стоял человек, спящий в моей пристройке.

Я подумала о Каллуме. Вчера он чудом, буквально по моей милости, сбежал из Обители Желаний, а сегодня её сравняют с землёй, убивая всех свидетелей. Слишком удачное, слишком филигранное совпадение… Я чувствовала спинным мозгом, что упускаю какую-то кровавую, важную деталь этой мозаики.

С этими тревожными мыслями я почти бегом поспешила к пристройкам в дальнем, заброшенном углу двора. Там было пусто, зябко и удивительно тихо — слуги, эти ленивые создания, даже не потрудились расчистить снег у порога. Дверь в маленькую, убогую комнату была предательски полуоткрыта, впуская внутрь ледяные объятия ветра.

— Он ушёл? — резко спросила я Марту, которая куталась в шаль. Она лишь растерянно, с долей страха покачала головой.

— Я следила с самого утра, госпожа, клянусь. Он не выходил. Если только он не умеет превращаться в дым.

В этот момент из глубины комнаты донеслось слабое, надрывное кошачье мяуканье. Я больше не колебалась ни секунды — взбежала по обледенелым ступеням и рывком, от которого зазвенели петли, толкнула дверь.

В лицо ударил такой ледяной воздух, что перехватило дыхание. Комната превратилась в настоящий ледник, здесь было холоднее и неуютнее, чем на открытой улице. Я посильнее закуталась в свой плащ и до боли сжала фарфоровую грелку.

На кровати, свернувшись жалким калачиком, лежал Каллум. Старое пожелтевшее одеяло, единственная защита от стужи, наполовину сползло на грязный пол. Из-под него внезапно высунулась пушистая, испуганная мордочка котёнка, издавшая тонкий, жалобный звук.

В комнате не было даже захудалой жаровни с углями. На столе стоял чайник с ледяной, подернутой пленкой мутной водой и пара каменных, несъедобных булок. Гнев, жаркий и праведный, вспыхнул во мне: мои слуги отнеслись к нему как к последнему, никчемному попрошайке, даже не удосужившись плотно закрыть дверь! Это было не просто пренебрежение, это было медленное убийство. И самое безумное — единственным одеялом этот будущий тиран укрыл раненого кота, оставив своё израненное тело на растерзание ледяному сквозняку.

— Эй! Проснись! Хватит играть в мученика! — я решительно подошла и толкнула его в плечо.

Я тут же отдёрнула руку, словно обожглась об угли. Его плечо было не просто теплым — оно было обжигающе, невыносимо горячим. Квллум весь мелко дрожал, губы пересохли и потрескались до крови, а на острых скулах горел нездоровый, пунцовый румянец лихорадки. Дыхание было тяжёлым, хриплым и прерывистым — он провёл всю ночь на сквозняке, и его не долеченные раны воспалились с новой силой. Начался бред.

— Что вы стоите, как соляные столпы?! — яростно крикнула я Марте и стражнику. — Быстро за лекарем! Несите горячую воду, чистые простыни и жаровню! Живо!

— Да, госпожа, сию минуту! — Марта сорвалась с места, почуяв мой гнев.

— Стой, — властно окликнула я её у самого порога. — Введи лекаря тайно, через боковую дверь. Родители не должны ничего знать.

Особенно мой слишком проницательный и подозрительный брат, который сейчас ищет убийцу шестидесяти человек.

Когда Марта убежала, я осталась в ледяной тишине наедине с бесчувственным Каллумом. Единственный стул в комнате был покрыт таким слоем пыли, что я, брезгливо поморщившись, осторожно примостилась на самом краю кровати, разглядывая Каллума. В полумраке его черты казались еще более резкими, хищными, даже в состоянии слабости.

В той, прошлой жизни, когда его застарелая травма ноги давала о себе знать в дождливые дни, он точно так же дрожал от невыносимой боли и холода, согреваясь лишь тем, что изощренно истязал меня — словесно или физически. Я проводила у его постели бесконечные, кошмарные ночи напролёт. Но тогда он был сильным, властным хищником, чьё рычание заставляло империю трепетать.

Перед собой же я видела лишь бледную, изломанную тень того чудовища. Жалобный юноша, который мог угаснуть в любой миг от обычной простуды. Мог ли этот полуживой мальчишка быть причастен к резне в поместье Нейтана? Как этот умирающий сейчас на моих глазах заморыш стал тем кровавым безумцем, чьего имени боялась вся Вселенная?

Я чувствовала абсолютную, вязкую растерянность. Моя рука сама собой, ведомая старым инстинктом, потянулась к одеялу, чтобы укрыть его получше, защитить от холода.

— Я не такая бессердечная, как ты, — едва слышно прошептала я в тишину ледяной комнаты. — Если бы ты просто умер на поле боя, я бы не пожалела для тебя даже рваной рогожи, но… я никогда не желала тебе такой жалкой, бесславной смерти от сквозняка в моей пристройке.

Я бережно поправляла край одеяла, и мои пальцы случайно, на долю секунды коснулись его пылающей шеи. От этого мимолётного, почти неощутимого прикосновения Каллум внезапно, словно от удара током, распахнул глаза. Тёмный, затуманенный лихорадкой и безумием взгляд вонзился в меня, парализуя волю.

В следующее мгновение я невольно вскрикнула от острой боли — он мёртвой, железной хваткой вцепился в моё запястье, сминая тонкую кожу. Мир вокруг стремительно перевернулся: Каллум с неожиданной, пугающей и яростной силой рванул меня на себя, повалив на скрипучую кровать и мгновенно придавливая всем своим весом.

Мои волосы рассыпались по серой постели огромным чёрным облаком, а фарфоровая грелка с глухим, окончательным стуком откатилась куда-то в сторону. Каллум навис прямо надо мной, его тяжёлое, опаляющее дыхание обжигало нежную кожу моей шеи. Я почувствовала ту самую первобытную, леденящую дрожь страха, которую, как мне казалось, я навсегда похоронила в день своей смерти…

Я смотрела в его глаза — затуманенные болезнью, но полные дикой, звериной и абсолютно неуправляемой ярости. На мгновение время схлопнулось, и мне показалось, что я снова оказалась в золотом плену за тяжёлыми бархатными занавесями его дворца.