Глава 10

Элара Валериус

Пальцы, сжимавшие моё запястье, были раскалены, словно каторжное клеймо, выжигающее плоть. Хватка Каллума походила на стальные оковы — пугающая, противоестественная сила для измождённого, сжигаемого бредом юноши. В моих расширенных зрачках отражалось его лицо: хищное, яростное, оно пугающе наслоилось на образ тирана из моей прошлой жизни. На мгновение мне показалось, что он, ведомый лишь инстинктом самосохранения, не колеблясь, свернёт мне шею прямо здесь, на этой грязной кровати, под аккомпанемент вьюги.

Но это безумие длилось лишь миг. Каллум будто очнулся, вынырнув из кровавых глубин своих звериных инстинктов в холодную реальность. Ледяной холод в его глазах медленно рассеялся, уступая место мутной пелене боли, а напряжённое, как струна, тело начало медленно обмякать, возвращаясь в состояние беспомощной куклы.

Я, наконец, обрела дар речи и с силой рванулась прочь из этого капкана.

— Пусти! — мой голос сорвался на свистящий шёпот.

Должно быть, в пылу борьбы я задела одну из его многочисленных ран — Каллум глухо, надрывно застонал и бессильно завалился на бок. Его обжигающее дыхание, точно невыносимый жар от открытой печи, на секунду коснулось моего уха. Слишком близко! Настолько близко, что я почувствовала запах горьких трав и болезни. Сердце пропустило удар, а затем забилось о рёбра, как пойманная птица. Я с силой оттолкнула его голову от себя, вскочила на ноги и принялась поспешно, лихорадочно оправлять растрёпанное платье и выбившиеся из прически волосы.

«Прекрасно, Элара, — съязвил мой внутренний голос, — ты едва не стала первой леди в истории, задушенной пациентом в собственной пристройке. Какая нелепая эпитафия».

В прошлой жизни я бы и дышать в его присутствии побоялась без высочайшего дозволения, превращаясь в бессловесную тень. Даже сейчас я отчетливо помню, какой кровавой катастрофой обернулся тот мой последний, отчаянный удар ногой перед самой смертью. Но это не прошлое. Сейчас этот Каллум Рейн — всего лишь жалкий калека, побитый пес, полностью зависящий от моей прихоти и лечебных отваров.

Я в ярости замахнулась, желая влепить ему звонкую пощёчину за этот перепуг, но, глядя на его пунцовое от лихорадки лицо и плотно сжатые от боли губы, замерла. Рука так и не опустилась. Вместо этого я со злостью дёрнула одеяло и накрыла его почти с головой, словно пытаясь спрятать саму судьбу. Это невыносимое, ненавистное лицо…

— Госпожа, лекарь прибыл, — голос Марты раздался в дверях как раз вовремя, прерывая это затянувшееся, душное молчание.

В комнате вскоре уютно затрещала жаровня, разгоняя ледяные тени по углам. Котёнок, наевшись до отвала принесенными сливками, нашёл самый тёплый уголок у огня и свернулся там безмятежным клубочком, совершенно не подозревая, в чьей компании он находится.

Пожилой лекарь долго и сосредоточенно слушал пульс Каллума, затем осторожно приподнял пропитанную кровью одежду, чтобы осмотреть раны. Его седые брови хмурились всё сильнее, превращаясь в одну сплошную линию тревоги.

— Два сломанных ребра, осколки едва не пробили лёгкое. Чудовищная потеря крови, истощение, да ещё и ночной холод, впитавшийся в кости… Всё это вылилось в тяжелейшую горячку, которая пожирает его изнутри.

Старик погладил бороду и со вздохом покачал головой, глядя на пациента с профессиональным сочувствием.

— То, что он вообще дожил до утра с такими травмами, сохранив рассудок — истинное чудо. У него воля из закаленной стали. Я выпишу мази и сильнейшие отвары. Если он переживёт завтрашнюю ночь, не сгорев в этом пламени, значит, смерть отступила.

Я застыла у окна, и слова лекаря отозвались во мне странной пустотой. Я и не догадывалась, что Каллум настолько сильно искалечен. Наверное, потому, что в моей памяти он всегда был безумно могущественным, почти божественным существом, сокрушающим всё на своём пути одним движением брови. Я забыла, что он тоже сделан из уязвимой плоти и хрупких костей, что он тоже чувствует жгучую боль и может — о боги! — просто умереть, как обычный смертный.

Видеть его таким, раздавленным и беззащитным… В моём ожесточившемся, запертом на семь замков сердце впервые шевельнулось нечто похожее на смятение. Или это была просто жалость к поверженному врагу? Я подала Марте знак и тихо, но властно распорядилась: — Растопи ещё две жаровни, здесь должно быть тепло. Найди пару смышлёных и молчаливых слуг, пусть варят лекарства круглые сутки и дежурят здесь, не смыкая глаз. И… если он очнётся и заговорит, немедленно, в ту же секунду доложи мне.

Марта явно недоумевала, почему я так пекусь о каком-то «бродяге», но, увидев моё лицо, послушно кивнула.

Когда в комнате наконец стало тепло, а слуги закончили менять повязки и давать Каллуму лекарство, я почувствовала, что могу уйти со спокойной душой.

***

Каллум Рейн

Этой ночью тучи окончательно поглотили бледный серп луны, погружая мир в вязкую, чернильную тьму.

Я очнулся внезапно, словно от удара хлыста. Моя воля, закалённая годами изощрённых покушений, ядов в кубках и бесконечных политических кризисов, превратила мой сон в чуткую полудрему хищника. Она позволяла сохранять звериную бдительность и контролировать пространство вокруг, даже когда тело было разбито лихорадочной болезнью или разворочено тяжёлыми ранами.

Я медленно сел, превозмогая вспышку боли, от которой перед глазами на миг рассыпались кровавые искры. Склонив голову и прислушиваясь к биению своего израненного сердца, я сумел различить в густой, пахнущей горькими травами темноте, что повязки на моей груди чисты и пахнут свежестью, а вывихнутое запястье, багровое и опухшее до размеров приличной дыни, густо смазано дорогой мазью от отёков. Значит, я не зря изображал ледяную статую под пронизывающим ветром прошлой ночью. Ставка сыграла — я получил доступ в её крепость.

Пока я был в беспамятстве, за мной ухаживали на редкость тщательно, словно за породистым скакуном, а не за грязным рабом. Мне не нужно было гадать, чтобы понять — это исключительно её рук дело. Элара Валериус. Девушка, которая смотрит на меня с ужасом, но почему-то не может позволить мне просто сдохнуть в канаве.

Я поднял здоровую руку, медленно и ритмично сгибая пальцы. Ладонь, казалось, всё ещё хранила фантомное ощущение невероятно нежной, шелковистой кожи её запястья. В памяти, точно в разбитом зеркале, всплывали рваные обрывки лихорадочного бреда: я принял девчонку за очередного убийцу и едва не переломал ей кости, прижав к постели...

«Какая досада, — мелькнула в голове безумная мысль, — я ведь даже не успел насладиться выражением её лица в тот момент». Хорошо, что я не выдал свою истинную слабость и не пробормотал во сне лишнего. В этой игре проигрывает тот, кто первым открывает карты.

Поместье генерала — идеальное, почти неприступное убежище. Находиться рядом с этой странной юной леди куда удобнее, теплее и, что важнее, безопаснее, чем в гнилой, пропахшей мочой и смертью Обители Желаний. Я должен во что бы то ни стало найти способ здесь остаться. Стать необходимым, как воздух..

Однако прежде чем пустить корни в этом уютном гнезде, нужно было закончить одно крайне важное дело. Нейтан Рейн мёртв, его труп уже остыл, и люди из Императорского дворца рано или поздно начнут копать под Арену, вынюхивая тех, кто выжил. Я обязан подчистить абсолютно все следы, сжечь мосты и похоронить прошлое до того, как ищейки Алой Канцелярии явятся за ответами.

С этой мыслью в моих глазах, отражающих лишь тьму, промелькнула тень предвкушения. Опираясь дрожащими руками на стену, я сполз с кровати. Каждое движение стоило мне колоссальных усилий, но я бесшумно перешагнул через спящего на полу слугу — парень видел десятый сон и не проснулся бы, даже если бы я начал пытать его прямо здесь. Стараясь не попадаться на глаза регулярным патрулям гвардейцев, я, точно призрак, добрался до внешней стены и, превозмогая тошноту, перемахнул через неё. Ноги коснулись промёрзшей земли. Из горла вырвался едва слышный глухой стон, и я сплюнул на девственно-белую землю тяжелый сгусток тёмной, почти чёрной крови.

Не обращая внимания на пульсирующую боль в рёбрах, которая грозила обмороком, я хладнокровно вытер багровую нить в углу рта тыльной стороной ладони и поднёс пальцы к губам. Резкий, едва уловимый человеческим ухом свист разрезал ночную тишину. Послышался сухой шум крыльев, яростно рассекающих морозный воздух, и крупный серый сокол, промелькнув стальной молнией в тусклом лунном свете, уверенно опустился на мою руку, впиваясь когтями в рукав.

— Лети, мой вестник, — прошептал я. — Время жатвы пришло.

Серп луны медленно клонился к западу, Остерхольд спал в мёртвом, зловещем безмолвии, не подозревая, что история только что сделала крутой поворот.

Вскоре со стороны улицы Тишины, где располагалась Обитель Желаний, к небу потянулись густые, жирные струи едкого дыма. Огонь разгорался с невероятной скоростью, пожирая грехи и тайны, окрашивая заходящую луну в зловещий, кроваво-красный цвет. Город ещё не знал, что рассвет он встретит уже в другой эпохе.

***

Элара Валериус

Меня разбудил яростный, захлебывающийся грохот колоколов, который, казалось, раскалывал морозное небо надвое. Смутное, липкое предчувствие беды острым шипом кольнуло сердце. Я рывком поднялась с постели, путаясь в шелковых простынях, и выдохнула в пустоту спальни: — Что случилось? Неужели небо рухнуло на землю?

В комнату, едва не выломав дверь, вбежала Марта, на ходу набрасывая на плечи теплую шаль. Её лицо было белее мела, а голос дрожал, как натянутая струна: — Госпожа, Обитель Желаний горит! Пожар такой неистовый, что полнеба полыхает, словно наступил конец света!

Сердце болезненно сжалось, пропуская удар. Это не дежавю, это оживший кошмар.

— Пойдём посмотрим. Я должна увидеть это пламя своими глазами.

Я накинула тяжелый меховой плащ поверх сорочки и вышла на открытую галерею. В колючем морозном воздухе медленно танцевали хлопья жирной чёрной сажи, похожие на похоронных бабочек, а весь горизонт в стороне улицы Тишины окрасился в жуткий, торжествующий кроваво-красный цвет. Всё было в точности так же, как в моей прошлой жизни, сцена за сценой, кадр за кадром. С той лишь разницей, что сейчас я стояла в абсолютной безопасности на галерее роскошного родового поместья Валериусов, а не съежившись от холода на грязном заднем дворе дома моего дядюшки, барона Торна.

Я изменила одно маленькое, едва заметное звено в бесконечной цепи судьбы, но не смогла предотвратить великую катастрофу, предначертанную этой проклятой столице. Обитель Желаний всё равно превратилась в Обитель Пепла.

— Два огромных пожара за один год... Страшно-то как, госпожа, будто боги гневаются на Остерхольд, — надсадно вздохнула Марта, кутаясь в шаль. — На улице лютая стужа, Госпожа. Возвращайтесь в постель, огонь нас здесь не достанет.

Ледяной ветер нёс обгоревший пепел, посыпая уснувший город останками былой роскоши и порока. Внезапно, среди этого огненного хаоса, я вспомнила о чём-то жизненно важном. О ком-то, кто слишком удобно «болел», пока город превращался в угли.

— Принеси фонарь, Марта. Немедленно. Мы идём в пристройку.

Слуга, крепко спавший у дверей комнаты Каллума в позе сломленного манекена, подскочил от звука моих шагов, судорожно протирая заспанные глаза.

— Кто здесь? Так поздно... — увидев меня в свете огней, он окончательно протрезвел и вытянулся по струнке. — Госпожа, зачем вы здесь в такой неурочный час?

Я проигнорировала его жалкое лепетание и решительно подошла к постели. Дрожащий свет фонаря мягко упал на точёный, словно высеченный из бледного мрамора профиль Каллума. С плотно закрытыми глазами и растрепанными волосами он выглядел почти беззащитным — если, конечно, забыть, что под этим «фарфором» скрывается гидравлический пресс.

— Он... приходил в себя? Хотя бы на мгновение?

Слуга, явно побоявшись признаться, что спал без задних ног и пропустил бы даже пришествие демонов, испуганно замотал головой.

— Нет-нет, госпожа, я ни на миг не смыкал глаз, клянусь! Он не просыпался, лежал как убитый.

Я облегчённо, почти неслышно выдохнула. Предчувствие, заставившее меня бежать сюда по морозу, понемногу отпускало свою хватку. Каллум ведь так тяжело ранен — должно быть, я просто накрутила себя из-за пожара. Я нерешительно протянула руку и коснулась его лба. Лихорадка ещё не отступила, кожа буквально обжигала. Выкарабкается ли он из этой бездны?

Котёнок, которого он спас ценой своего здоровья, сиротливо жался к его горячему боку, чувствуя тепло. Я осторожно взяла малыша на руки и строго, глядя в глаза слуге, отчеканила: — Заботься о нём так, будто это мой личный наследник. Если допустишь хоть малейшую оплошность — ответишь своей головой.

***

Каллум Рейн

Едва тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отрезая шлейф её весеннего аромата, я открыл глаза. Тьма в комнате послушно хлынула в мои зрачки, признавая своего хозяина.

Я медленно, почти благоговейно поднял руку. Кончики пальцев коснулись лба — там, где еще мгновение назад покоилась её ладонь. Кожа всё ещё хранила этот фантомный жар.

«Нежность...» — это слово ощущалось на языке как редкий, изысканный яд.

Раньше, в ослепительно-холодных залах императорского дворца, прикосновения были либо предвестниками боли, либо частью сделки. Женщина, подарившая мне жизнь, смотрела на меня как на бракованный инструмент, досадную помеху в её безупречных политических шахматах. Даже когда я харкал кровью на мрамор, она лишь поправляла шелковый подол, боясь испачкаться моей слабостью.

Но Элара...

Я прикрыл глаза, позволяя безумной, искривленной улыбке расцвести на губах. Она смотрела на меня с этим восхитительным коктейлем из ужаса и жалости. Она боится меня — её пульс под кожей запястья выдал это с головой, — но всё равно тянет руки к огню, который её сожжёт.

— Весна посреди пепелища, — прохрипел я, и мой смех, сухой и ломкий, растворился в тенях угла.

Я чувствовал, как внутри, под сломанными рёбрами, просыпается нечто куда более опасное, чем жажда мести. Это было похоже на одержимость коллекционера, нашедшего единственный в мире черный бриллиант. Я хотел сокрушить её? Нет. Я хотел запереть её в этой нежности, выстроить вокруг неё стену из костей моих врагов, чтобы она продолжала смотреть на меня так — своими глубокими, честными глазами.

Она думает, что спасла бродягу. Глупая, маленькая госпожа. Она принесла в свой дом чуму, у которой теперь есть её имя.

Мои пальцы сжались в кулак, словно пытаясь поймать частицы воздуха, которого она касалась. Боль в теле была лишь фоном для этого нового, сладостного зуда в душе. Обитель Желаний превратилась в пепел по моему свисту, но здесь, в поместье Генерала, я только что нашел своё истинное желание.

— Ты сама коснулась зверя, Элара, — прошептал я, глядя на закрытую дверь с лихорадочным блеском в глазах. — Теперь не жалуйся, когда он откажется отпускать твою руку.

Я слизнул капельку крови с треснувшей губы. Пребывание здесь обещало быть... упоительным. Я перевернул игру ещё до того, как она поняла, что мы на доске. Она станет моим спасением или моим величайшим грехом — и, видит бездна, мне подходят оба варианта.

***

Элара Валериус

Прошло две мучительно долгих недели. Снег лениво подтаял, превращаясь в кашу, и огромные сосульки под крышей холодно сверкали на солнце, как зубы хищника. Я сидела на мягкой кушетке у окна, задумчиво играя с котёнком шелковой лентой. Каллум всё ещё официально «не вставал», хотя я была уверена, что по ночам он как минимум отжимается на одной руке. За это время шёрстка найдёныша стала гладкой и блестящей, а сам он перестал вздрагивать от каждого шороха.

— В прошлой жизни страдала я, а в этой — он всё равно заставляет меня расплачиваться по счетам, — прошептала я, меланхолично почёсывая кота за пушистым ушком. — Скажи мне, меховой комок, есть ли в этом мире справедливость или я просто нанялась в сиделки к дьяволу?

Мои философские раздумья прервал резкий топот копыт во дворе. Отец спешился, его лицо было чернее грозовой тучи. За ним тенью шёл Юлиан, чьи доспехи зловеще лязгали при каждом шаге.

— Что случилось с отцом? Он выглядит так, будто готов объявить войну Луне, — я перехватила брата в коридоре, вцепившись в его локоть.

— Обитель Желаний выжжена до самого основания, Элли, — шепнул Юлиан, озираясь. — Отец и гвардейцы Люциана Кроу две недели работали на износ, буквально разгребая завалы руками. Но сегодня из дворца прислали ищеек — искать какого-то особо ценного боевого раба среди трупов. Отец в ярости: эти столичные выскочки ведут себя так, будто они здесь хозяева, и нагло уничтожают улики прямо на месте преступления. Поругались в пух и прах.

Значит, в это грязное дело замешан Дворец... Пазл начинал складываться в очень кровавую картину. Но не успела я обдумать это, как прибежала запыхавшаяся Марта: — Госпожа, радость-то какая! Тот бродяга в пристройке окончательно очнулся и даже сел!

— Какой еще бродяга? — тут же, словно гончая на след, насторожился Юлиан. Я бросила на Марту испепеляющий взгляд, от которого та едва не испепелилась на месте. Личность Каллума — это тайна, способная взорвать наше поместье мощнее, чем бочка пороха. — Ничего особенного, братец, — максимально беззаботно, почти лениво пояснила я. — Неделю назад у ворот в сугробе лежал раненый мальчишка-попрошайка. Жизнь есть жизнь, я позволила ему отлежаться в каморке для слуг, чтобы не портить статистику смертности у нашего крыльца.

Юлиан, поглощенный своими проблемами, не заподозрил неладного.

— Ладно. Благотворительность — это мило. Но как только поправится — выстави его вон. В Остерхольде сейчас неспокойно, лишние рты нам не нужны.

Я послушно кивнула и вдруг... громко, на весь коридор, чихнула. Потом ещё раз и ещё. Мои ладони мгновенно покрылись зудящей красной сыпью. «О, боги, — подумала я с горьким сарказмом, — видимо, судьба решила, что простого перерождения мне мало. Кто бы мог подумать, что в этой жизни у меня откроется дикая аллергия на кошачью шерсть!»

Моя добрая, но непреклонная мама, увидев мои распухшие глаза, строго запретила мне даже приближаться к животным.

— Назову его Касси, — решила я, вытирая слезы. — Но жить он будет у того, кто действительно любит кошек и готов за это терпеть царапины.

Я сразу подумала о Каллуме. Он согревал этого котёнка своим замерзающим телом, когда сам стоял одной ногой в могиле. Возможно, в этом юном чудовище, которое позже станет мясником империи, ещё осталось крошечное пятнышко чего-то человеческого? Это его кот, вот пусть он его и забирает вместе со всеми блохами и ответственностью.

Когда я, стараясь не чихать, вошла в его комнату, в нос сразу ударил резкий, тошнотворный запах лечебных мазей, горьких отваров и застарелой крови. Каллум сидел на постели, прислонившись к стене. Он был пугающе бледным, но в его тёмных, бездонных глазах вспыхнул странный, торжествующий блеск, когда он увидел меня на пороге.

— Госпожа... — произнёс он низким, вибрирующим, сорванным после болезни голосом.

Я невольно вздрогнула. В прошлой жизни он никогда, ни разу не называл меня так почтительно. Он всегда улыбался своей фирменной ледяной улыбкой деспота и бросал короткое, как удар хлыста: «Элара, подойди ко мне». Слышать от него «госпожа» сейчас было... чертовски приятно, словно я наконец-то получила долгожданный реванш.

На нём всё ещё был тот самый рваный, пропитанный бурой кровью и грязью мундир раба.

— Принесите два комплекта хорошей зимней одежды, — велела я служанкам, не сводя с него глаз. Когда принесли добротную шерстяную форму гвардейцев поместья, я резким жестом выставила всех слуг вон.

Каллум стоял неподвижно, глядя на меня с немым вопросом, который мог означать что угодно — от преданности до желания перегрызть мне горло.

— Переодевайся, — велела я, стараясь звучать максимально властно. — Эту кровавую ветошь пора сжечь. От тебя пахнет смертью.

К моему полнейшему изумлению и легкому шоку, он даже не подумал пойти за ширму. Прямо передо мной, с вызывающим спокойствием, он неспешно развязал пояс и одним уверенным движением сорвал с себя остатки рубахи, полностью обнажив худое, но поразительно жилистое тело. Грязная ткань местами присохла к глубоким ранам, и когда он рванул её, на бинтах тут же выступила свежая, алая кровь, но он даже бровью не повёл, лишь его взгляд стал еще более пристальным.