Книга 2

Константин

Она была чертовски привлекательна в этом грёбаном белом платье, которое делало её глаза ещё более чёрными и настолько глубокими, что если бы рядом с ней был не Антон… Твою мать, наверно все мои фантазии высветились на лице… Она виновато улыбнулась и как будто хотела отвернуться.

Отвернулся я, чтобы побыстрее найти бутылку чего-нибудь покрепче и забыть эту девушку, перевернувшую отнюдь не только мою жизнь вверх ногами. Девушку, которая никогда не была моей и никогда бы ею не стала. Девушку, которую я не смог забыть даже год спустя. И сейчас она выходит замуж за моего лучшего друга.

Я не мог на это смотреть, но был должен. Свадьбу играли в европейском стиле с подружкой невесты и дружком жениха. Импровизированный алтарь без ведущего и священника, лишь невеста и жених. Я был вынужден стоять рядом с Антоном, ожидая, пока Варвара пройдёт те несколько метров до нас. Непривычный строгий костюм жал в плечах, хоть и был по размеру, а галстук, казалось, перекрыл поток воздуха.

Две сотни гостей, сидевших по сторонам, искренне радовались за новобрачных, и лишь мне было не по себе от происходящего. Я был рад за Антоху, и не рад самому себе. За то, что так и не смог задавить в себе того, что желать не должен. Я любил эту черноволосую девчонку и ничего не мог с этим поделать, и от этого хотелось взвыть от отчаянья. Когда она подошла к Антону, я сделал шаг назад и теперь был не просто третьим лишним в чьих-то отношениях. Семья, что рождалась на глазах гостей, обрастала оболочкой неприкосновенности и самоизолировалась от общества. И любое вмешательство теперь будет порицаться государством и Богом, если он есть на небесах.

При первой же возможности я захотел сбежать, но уйти, не попрощавшись, не мог. Дождался, пока Варвару оставят поздравляющие и подошёл, но слова застряли в горле, когда она повернулась.

Счастливая.

Одно это слово описывало то, что я видел перед собой. Она действительно была счастлива. Что ж, значит всё правильно.

Подошёл и просто обнял, последний раз вдохнув её запах. Как ни странно, она не отстранилась и даже ответила, словно принимая мои пожелания, которые я так и не сказал.

Оставив лёгкое прикосновение губами на её лбу, стремительно отвернулся и покинул громовскую резиденцию, как сам её называл владелец.

В тот же вечер я вылетел на очередное задание на Северный Кавказ.

Пить…

Как же хочется пить…

Капли воды стекают по подбородку. Я чувствую их ручейки, но почему-то не могу поймать ртом.

Боже мой, как хочется пить…

— Слева, слева! Да твою ж…!!!

Мы попали. И попали так, что дай боже ноги унести из этой ж..ы. То ли разведчики чего-то недосмотрели, то ли информатор оказался бракованным, то ли, как говорится, срок подошёл.

Обстрел начался внезапно, с нескольких сторон. Двоих подстрелили сразу, ещё четверо полегли через две минуты. Нас оставалось двое, я и совсем молодой парень, для которого эта операция была второй по счёту. Совсем юнец. Стрелял он хорошо, но результаты тестов к гробу не прибьёшь, поэтому, когда ему попали в голову, я понял, что жить мне осталось совсем немного.

По моим подсчётам их потери составляли примерно человек пять, не больше, и ещё семеро оставалось живыми. Семеро на одного? Если только на кулаках. Шансы были. Но, при всей своей подготовке я понимал, в рукопашной схватке победит тот, у кого больше патронов. А их у боевиков было более чем достаточно, потому что палили по мне безостановочно. Казалось, ещё немного и они превратят в пыль то бетонное ограждение, оставшееся от стены дома, что стоял здесь когда-то.

Внезапно всё стихло. Я выждал полминуты и осторожно выглянул. Никого не было видно, но это ещё ничего не означало. Пригнувшись, перебрался к другой стене. Выглянул. Никого. Держа в руках автомат, пошёл дальше, осторожно ступая по бетонной крошке. Под ногой скрипнул кусок, и я замер. Выждав несколько секунд, снял ногу с крошки и посмотрел вниз. В куче камней, земли и кусков арматуры лежала мина.

Я ломанулся назад, но это меня не спасло. Раздался взрыв и мир перестал существовать, погрузившись во мрак.

Пить…

Благословенная капля наконец попала в горло, за ней другая, ещё и ещё. Я закашлялся, ощутив жар во всём теле.

— Аенцад, аенцад, — прошелестело рядом и на лбу поселилась прохлада.

На губах снова стало влажно, как будто их смочили тряпкой.

— Аенцад…

Почему-то стало спокойно, хоть я ничего не понимал, и сознание отключилось.

Когда я пришёл в себя, было темно. Но это была не темнота потерянного сознания, а просто ночь. Ночь за окном, завешенным какой-то старой дырявой тканью. Окно было проделано в глиняной стене, местами потрескавшейся то ли от старости, то ли от ударов по ней. Анализировать картинку перед глазами почему-то не получалось. Завораживал танец всполохов света на стене, рассказывающий древнюю как сам мир сказку огня, который когда-то давно, на заре цивилизации, приручил человек. Просто отблески пламени, а отводить взгляд не хотелось.

Тихо затрещал костёр, словно принимая в свои объятия новых жертв. Я повернулся на звук и увидел сгорбившуюся фигуру возле огня. Человек, замотанный в кучу ткани, тихонько ворошил угли и что-то нашёптывал. В темноте, нарушаемой лишь светом костра в некоем подобии камина, грубо сложенного из разбитых кирпичей, разглядеть сидящего не получалось.

Я попытался подняться, но тело отозвалось такой болью, что поневоле пришлось выдать себя глухим мычанием.

Человек резко обернулся и блеснули два глаза. Остальные части лица были глухо замотаны. Что ж, если меня не убили раньше, значит не убьют и сейчас. Теперь осталось понять, что я здесь делаю и какие сведения из меня хотят вытянуть.

Человек куда-то наклонился, послышался плеск воды и передо мной появилась обколотая со всех сторон фарфоровая чашка. Едва её шершавые края коснулись моих губ, как я приподнял голову и стал жадно пить. Затылка коснулась крепкая поддерживающая рука.

— Спасибо, — горло горело, но я постарался поблагодарить.

Мой опыт показывал, что это слово почему-то понимали в разных странах мира без перевода. Так произошло и сейчас. Человек кивнул. Я снова закрыл глаза и опять провалился в темноту.

Пахло хлебом и молоком, прямо как в детстве. На некоторое время память услужливо подкинула картинки прошлого. Бабушка, доившая корову и напевающая какие-то весёлые песенки. Дед, проводящий стамеской по длинной доске. Мать, обожающая малину и вечно теряющаяся в её зарослях. Отец, почему-то вспомнившийся одними ногами, торчащими из-под стареньких жигулей и куча инструментов, лежащих рядом. Лерка и Танька, сидящие на верхних ветках тутовника и обстреливающие ими Пашку с Гришкой. И если бабушка доила корову, значит хлеб уже почти допёкся.

Светало. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но ночь уже уходила, оставляя землю на несколько часов. Тусклый свет, пробивающийся сквозь дыры в оконной тряпке, озарял убогость обстановки полуразрушенной землянки.

— Надо поесть, — вдруг раздался чистый русский язык.

Замотанный человек опустился на колени рядом с ним на пол и приподняв мою голову, подложил под неё некое подобие валика.

— Где я? — задал я вопрос, раз уж, как выяснилось, мой спаситель знает русский язык.

Человек что-то ответил, но полотно поверх рта заглушило все звуки. Я вопросительно поднял брови. Человек вздохнул немного раздражённо, схватил ткань в районе подбородка и потянул вниз, обнажая нижнюю часть лица. В этот момент солнце, наконец изволившее появиться над горизонтом, пустило луч в лачугу и озарило человека.

Это была девушка. Молодая, лет двадцати с небольшим, смуглая девушка с разными глазами. Левый голубой, с радужкой окаймлённой черным ободком, и правый, зелёный с вкраплениями золота. Густые чёрные ресницы не завивались, а практически смотрели вперёд, словно защищая глаза от ветра и пыли. Аккуратный нос, впалые щёки, подбородок треугольничком и волосы, выбивающиеся из-под ткани, мелкими завитками черных пружинок.

— Тебе надо поесть и поспать, — сказала девушка.

Голос был немного хрипловат, как будто после болезни. Она отщипнула от ещё тёплой лепёшки пшеничного хлеба кусочек и поднесла ко рту. Нетерпеливо цокнула, будто разговаривала с младшим по возрасту. Я послушно открыл рот и…

Это был самый вкусный хлеб в моей жизни. Тёплое молоко, которое я глотал следом мелкими порциями, насытило быстро, и славно «потрудившись» я вырубился, но проснулся уже через два часа с диким желанием отлить. Девушка сидела неподалёку и что-то зашивала. Попробовав двинуть ногами, я с удивлением обнаружил, что сильной боли нет. А ведь прошлая моя попытка была просто невыносимой.

Повернувшись на бок и опёршись одной рукой, я приподнялся. Голова закружилась, но ложиться обратно я не стал, вынуждая организм как можно быстрее приспособиться к вертикальному положению.

Девушка отложила свою работу, поднялась и подошла поближе. Её лицо было снова закрыто так, что оставались видны только глаза. Нырнув ко мне под мышку, она выпрямилась и помогла встать. Ноги ослабели и без чужой помощи мне наверно пришлось бы передвигаться по стеночке. Как будто поняв, что мне нужно, она одной рукой придерживала меня, второй отвела большой кусок толстой ткани, висевшей на входе и вывела меня наружу. Солнце на мгновение ослепило, а когда зрение прояснилось, единственное, что я смог бы произнести, стало бы крепким нецензурным выражением. Глиняная лачуга стояла на берегу кристально чистого озера, окружённого со всех сторон горными вершинами, поросшими кустарником. На берегу паслась лошадь, привязанная к маленькому колышку, торчащему из земли. Появившийся было вопрос о моей доставке сюда отпал сам собой.

Тем временем девушка помогла мне дойти до густого куста, оставила и скрылась в своей землянке. Я оглянулся на лошадь, но та не проявляла никакого интереса к моей скромной персоне и занимались лишь травой, в изобилии растущей вокруг.

Сделав то, зачем поднялся, я дошёл до берега озера и устало опустился на траву. Я жив. Я выжил в той заварушке. В отличие от остальных. Почему?

Прошло наверно минут пятнадцать, пока я лежал на траве, когда лошадь шумно фыркнула. Я повернул голову на звук. Девушка кормила животное яблоком, что-то говорила и гладила густую гриву.

Я невольно залюбовался ею. Она снова открыла лицо, было заметно, что ей не нравится носить тряпку, его закрывающее. Невысокого роста, она, тем не менее, была крепкой. Не каждая сможет даже передвинуть мужчину даже на несколько сантиметров, а она, судя по всему, смогла затащить меня на лошадь, потому как тележки рядом не наблюдалось. Оставался вопрос: зачем?

— Я уйду, — сказала девушка, подойдя поближе. — Ненадолго. Скоро вернусь. Там ещё остался хлеб.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Налкудта, — ответила та.

Помня, что большинство имён на Северном Кавказе имело смысл, поинтересовался:

— Что оно означает?

Девушка подняла на меня свои странные глаза и перевела:

— Не нужная.

И лихо вскочив на лошадь, умчалась на восток. Проводив взглядом поднявшуюся от копыт пыль и решив выяснить при её возвращении откуда такое имя, подумал, что надо пользоваться шансом и смыть с себя грязь. Скинув одежду, насчитал несколько гематом, две затянувшиеся неглубокие раны и один ожог на боку весьма приличного размера, и осторожно погрузился в холодную воду.

Два часа спустя девушка вернулась, привезя с собой сыра, фруктов и овощей. Относительно чистый, всё же без мыла вымыться до скрипа было проблематично, и относительно одетый, я по-прежнему сидел на берегу озера. Прополосканные в воде вещи висели на кустах и сушились. Я подозревал, что из-за высокой влажности, всё-таки горы как никак, процесс может растянуться до вечера, но надежда умирает последней.

Налкулдта — дурацкое имя — резво спрыгнула с лошади и собралась отнести продукты в дом, но заметив меня, быстрым шагом подошла. Воспитание заставило подняться с земли, когда женщина оказалась рядом, даже учитывая то, что я, собственно, был в одних трусах. Но её это не смутило. Она обошла кругом, поднимая мои руки, тщательно осматривая тело, уделяя особое внимание ожогу. Когда её пальцы коснулись запекшейся кожи, я невольно зашипел. Девчонка недовольно шикнула на меня, заставляя замолчать. Надо же, мелкая, а такая деловая.

— Иди, поешь, тебе нужна сила, — скомандовала та и занялась своей поклажей.

— Мы уходим? — спросил я.

— Нет, — ответила девушка и больше я не услышал ничего от неё до того момента, пока плотно не поел.

Оказывается, она привезла запечённую курицу и отломив себе одно крыло, всё остальное всучила мне. Щедро, даже чересчур, поэтому аккуратно освободив грудинку, отложил её в сторону для моей спасительницы. Или похитительницы. Это с какой стороны посмотреть.

— Ложись, — сказала Налкудта командным голосом, не подразумевающим неповиновения.

— Не хочу спать, — спокойно сказал я, складывая кости в тряпичный мешок, который девушка предусмотрительно расположила рядом с едой и демонстративно положила туда первую косточку.

— Никто не говорил тебе спать. Я сказала ложись.

— Я понимаю, что не в тот статусе, чтобы возражать, — сказал и посмотрел на неё, стремясь уловить эмоции, которые бы поведали о многом. — Спасибо тебе за помощь, но хотел бы для начала понять для чего я здесь нахожусь.

Я обвёл руками лачугу.

— Любопытный? — спросила девушка.

— Осторожный, — ответил я.

— Ты умирал, я спасла. Здесь безопасно. Понятно?

Более чем. Коротко и ясно. По-военному.

— Зачем? — я решил не отступать.

— Зачем спасла? — девушка нахмурилась.

— Да.

— Ты умирал.

— И что? Ты всех умирающих сюда тащишь?

Казалось, этот вопрос поставил её в тупик.

— Нет, — наконец сказала она.

— Зачем? — повторил я вопрос.

Она вдруг быстро затараторила на незнакомом языке и, как мне показалось, это были отнюдь не вежливые слова. Выговорившись, она вытерла выступивший пот со лба. Вечер был тёплым, горел огонь, и съеденная пища дала организму дополнительную энергию, повышая температуру тела. В общем, обычное дело. Мне, в одних трусах, было комфортно. Ей же в той тряпке, в которую она была наверно завёрнута в несколько слоёв, поди не очень. Подхватив ткань на голове, она стянула импровизированный капюшон назад и из-под него градом заструились густые, кудрявые волосы, достававшие ей наверно до лопаток. От самой макушки вилась по всей длине белая седая прядь.

Девчонка вытащила из-под своей одежды ремешок, подняла волосы, стянула их в что-то похожее на капустный мохнатый вилок и встала.

— Ложись, буду рану смотреть.

Хорошо. Причина озвучена, можно подчиниться. Я лёг прямо на пол, где лежал и до этого. Налкудта опустилась на колени, села на пятки и убрала мою руку повыше, чтобы внимательно изучить ожог.

— Будет больно, терпи, — сказала она и рванула плёнку, которой успел покрыться ожог.

Я заорал от боли и отключился.

Сквозь пелену был слышен голос, тихо напевающий что-то о доме, тепле и уюте. Он лился тоненькой струйкой сквозь звёздную ночь, теплым покрывалом, укрывшим землю, и звал за собой, как зовёт за собой светлячок на пустынной поляне. Хотелось идти за ним, бежать и никогда не останавливаться, словно он то единственное, за что стоит бороться.

Снова запах молока. Я открыл глаза и вспомнил ту чудовищную боль, что испытал вчера, когда девчонка заживо содрала с меня кожу. Лёгким фантомом она пробежалась по телу и затихла. Я приподнял кусок ткани, которым был укрыт и скосив голову, попытался разглядеть масштаб катастрофы. Но черт возьми, там ничего не было! Чистая здоровая кожа!

Я откинул тряпку и снова осмотрел себя. Ни ожога, ни гематом, ни ран — ничего.

Я тряхнул головой, словно пытаясь сбросить наваждение. Вчера абсолютно точно на мне было мало здорового места, а сейчас — как младенец. Или это было не вчера? Может я тут уже пару месяцев валяюсь без сознания? Тело окатило ледяным ужасом. Я выскочил из землянки. Моя одежда по-прежнему висела на кусте, лошадь паслась рядом, а девушка, снова закутанная с ног до головы, омывала руки в озере.

Я вернулся в лачугу и заметил, что на полу действительно стоит щербатая кружка с молоком, а рядом лепёшка свежего хлеба. Не желая гневить хозяйку, сел и торопливо всё съел. Вкусно, чёрт возьми. Где это она всё берёт? Надо поблагодарить.

От чего-то накинул на себя тряпку, которой был укрыт ночью, словно внезапно устыдился своей наготы, вышел и оказался прямо перед непарнокопытным, верхом на котором гордо восседала девчонка. Чистой воды джигит в женской юбке. Кстати, там есть юбка?

— Я вернусь через два часа, — сообщила она и ударила пятками по бокам животного.

Я почувствовал себя прямо-таки аульской женой. Твою мать. Надо валить отсюда. И не дожидаясь, пока «мой генерал» скроется за поворотом, пошёл снимать высохшие вещи. Сплюнул.

Футболка была сухая, носки тоже, брюки почти просохшими, ботинки стояли чисто вымытые рядом. Получается, она мою обувь была, а не руки. Настрой «свалить по-английски» как-то моментально угас. Поэтому одевшись и вернувшись в землянку, я не придумал ничего более интересного, чем перестроить самодельный камин. Дед в детстве учил складывать из кирпичей печи и камины, но больше для собственного удовольствия, чем для серьёзного заработка. Поэтому пришлось поднапрячь память, дабы вспомнить основную технологию процесса.

Жилище было крохотным и поэтому не требовало сложных конструкций правильного вывода дыма, хватило и тех стройматериалов, которые имелись в наличии. Довольно скоро я закончил, развёл огонь, проверил тягу и убедился, что всё сделал правильно. Вышел из дома, обошёл его и с удивлением обнаружил немаленький топор, торчащий из толстого низкого бревна. Тут же лежала куча хаотично сваленных поленьев. Я ухмыльнулся, скинул футболку и начал рубить дрова. Складывать их в ровно лежащие штабели меня научил дед. Это помогало приводить мысли в порядок, своеобразная медитация, доступная каждому жителю деревни. Поэтому я с упоением занялся столь знакомым с детства делом, совершенно забыв про то, что собирался уйти, пока девчонки нет. А когда закончил, вколол топор обратно в пень, на котором его и нашёл, и довольно вытер тыльной стороной ладони лоб. Запрокинул голову, ловя солнечный свет, и лишь когда рядом раздался голос, понял, что вернулась моя «дохтурша». Так дед называл врачиху из районной медсанчасти, которая и простуды лечила, и вывихи вправляла, и роды принимала.

— Хъарудджын, — проговорила она словно сама себе, глядя на меня.

— Что? — переспросил я.

Она вздрогнула и приосанилась.

— Еды привезла, иди поешь.

И развернувшись, ушла. Какая странная! Притащила сюда, выходила, кормит. Я недоумевал. Если бы ей были нужны какие-либо сведения, их можно было попытаться вытащить и из умирающего меня. Она же ни о чём не спрашивала, только говорила, что делать.

Душевная доброта? Я ей чужой человек, пришедший на её землю вовсе не миром. Тьфу, с миром, но некоторые люди воспринимают это как вмешательство во внутренние дела республики.

Мелкая девчонка притащила в свою лачугу по сути врага и выходила его. Неужели не боится? Я больше, я сильнее, я мужчина. Наверно не боится, даже командовать пытается. Надо задать ей вопросы, я не могу здесь вечно сидеть.

Подошёл к озеру, плеснул на тело воду, чтобы охладить его и смыть выступивший пот. Да, бодрит водичка. Температура наверно не больше десяти градусов, в такой бы заплыв вооот до того берега устроить. Помечтав, я вернулся в землянку.

На полу стояла глиняная плошка с куском мяса и отварным картофелем, щедро сдобренным сливочным маслом и посыпанным мелко накрошенным укропом. В животе заурчало.

Девчонка сидела возле камина и опять что-то шила. На перестройку отапливающего элемента комнаты или не обратила внимания, или не сочла это хоть сколько заслуживающим похвалы. Стало немного обидно, но я не показал этого. На нет и суда нет. Сел на пол и накинулся на еду, а покончив с ней, решил всё-таки поинтересоваться.

— Откуда у тебя такое странное имя? — спросил я, вытирая губы.

— Люди зовут, — не отрываясь от шитья, ответила она.

— А мать? — я подхватил глиняный кувшин и чуть не поперхнулся, когда в горло полилась не вода, а крепкое вино.

Девчонка опустила шитье на колени, смотря перед собой и ответила:

— Сати.

Красное выдержанное вино опалило желудок и разлилось по телу приятным теплом.

— А оно что значит?

— Счастливая.

— Это мне больше нравится, — выразил я своё мнение, отставив кувшин подальше. — Константин, можно просто Костя, — и протянул ей руку.

Она уставилась на неё, как на что-то странное и непонятное, словно впервые видела подобный жест. Я пошевелил пальцами, призывая сделать тоже самое. Она неуверенно посмотрела на свою ладонь и несмело вложила её в мою. Не пожала, а именно вложила.

Странное ощущение. Маленькая холодная рука в моей большой горячей ладони. Я слегка сжал её и отпустил.

— Будем знакомы Сати.

Её губы, которые сейчас не были закрыты тканью, слегка дрогнули в улыбке, и я впервые заметил, что их цвет сильно контрастировал с кожей, словно они были накрашены. Но на всём её лице не было ни грамма краски, просто природа так забавно иногда распределяет мелатонин по людям, что кому-то достаётся совсем ничего, а кому-то как Сати — вдоволь. Подавив желание проверить наличие помады пальцем, снова спросил:

— Ты здесь живешь?

— Да.

— Одна?

— Да.

— Почему?

Она не ответила, водя иглой вверх, вниз и иногда переворачивая ткань на другую сторону, чтобы убедиться, что шов ложится правильно.

— У тебя есть родные? — снова попытался узнать что-нибудь о девушке.

Опять молчание, словно прямой отказ отвечать.

— Сати, зачем я здесь?

— Ты умирал, я спасла, — повторила она, как и в прошлый раз.

Мда, так я до скончания века буду спрашивать.

— Сати, в озере можно плавать? — ход конём.

— В озере? — наконец она оторвалась от своего рукоделия. — Вода холодная.

— Я знаю, пробовал. Я имел ввиду, там никого в самом озере нет? Всяких лохнесских чудовищ?

— Кого? — она нахмурила брови, явно не понимая значения слов.

— Живности всякой опасной.

Она покачала головой.

— Только рыбёшка. Мелкая. Суп не сваришь.

— Отлично, — я поднялся. — Я сплаваю, если не возражаешь.

Она безразлично пожала плечами, и снова обратилась к своему делу.

Несмотря на температуру, я получил шикарное удовольствие от заплыва. Тело слушалось так, словно ему только-только стукнуло двадцать пять. Сильное, тренированное, послушное. Нырнув на глубину, убедился, что девчонка права. Стайки крохотных рыбок годились разве что на украшение аквариума, а вот лежащие на дне монеты быстро привлекли моё внимание. Выбравшись на берег, покрутил одну из них в воздухе, рассматривая потемневший от времени металл. На ощупь — серебро, на аверсе — профиль какого-то правителя и, если не ошибаюсь, турецкий язык. Нумизматом я никогда не был, поэтому ценности монеты не знал. Покрутив её ещё немного, размахнулся и снова бросил в озеро. Не люблю чужое подбирать.

Солнце клонилось к закату, когда я просох, оделся и вернулся в землянку. Девушки не было, её шитьё лежало на полу, а рядом с моим местом снова лежала лепёшка и стоял кувшин. В плошке лежал пресный осетинский сыр. Ох, балуют меня, балуют. Съел сыр с хлебом, запил вином, потому как другого питья не было и лёг на пол.

Завтра надо уходить. Оставаться здесь дольше не имело смысла, значит надо как-то поблагодарить девчонку и выбираться отсюда. Скорее всего, я и так задержался, раз все повреждения успели зажить.

Стало жарко, печка старалась на славу, не чадила, отводя дым и оставляя в лачуге воздух, пригодный для комфортного дыхания. Я лежал и думал о том, почему Сати живёт здесь. От кого скрывается? Что натворила эта девчонка? И почему так добра ко мне?

Поток прохладного воздуха на секунду выдернул меня из полудрёмы, в которую погрузила вечерняя тишина и согревающее пламя. Я приоткрыл глаза и сначала подумал, что мне снится сон. Обычный такой сон, обычно приходящий под утро. Передо мной стояла Сати с распущенными, чуть мокрыми волосами, прикрывающими её голую грудь. Снизу не прикрывало ничего. Вид чёрного треугольника между её стройных ног под действием выпитого вина вышиб воздух из груди. Я приподнялся на локтях, до сих пор думая, что это наваждение, следствие алкоголя, способного нагаллюционировать всё что угодно пьяному шальному мозгу.

Девушка приподняла руки и откинула копну волос за спину, открывая моим глазам прекраснейшую грудь, тонкую талию и округлые бёдра, словом ту картинку, от которой всё что положено во мне от мужчины, моментально отреагировало.

— Сати? Что ты делаешь?

Она приложила палец к свои губам, села на пол, взяла кувшин с вином и протянула мне. Я завороженно смотрел на её глаза, поблескивающие в свете огня и послушно взял кувшин. Сделав несколько глотков, отставил его в сторону и поднялся. Сати тоже поднялась, подхватила край футболки и потянула вверх, снимая её и аккуратно складывая в сторонку.

— Сати…

Она приблизилась, прикоснулась пальчиками к ремню на брюках, а губами к коже на груди. Тело прошила молния. Я схватил девушку за плечи и поцеловал в губы. Сладкие, мягкие, она отвечала совсем неумело, но я не обратил на это внимания. Услышал, как пряжка ремня глухо зазвенела. Женские руки попытались стянуть брюки, но ничего не получалось. В этот момент я снова позвал её.

— Сати.

Мне заткнули рот поцелуем, оставив проблему брюк мне самому. Долго ли думает мужчина, когда красивая женщина сама идёт к нему в руки? Он вообще перестаёт думать. Этот орган просто отключается за ненадобностью. Отключился он и у меня, когда опустил девушку на пол и принялся целовать её мягкую кожу. Она дрожала то ли от возбуждения, то ли от холода, я так и не мог понять. Одно я понимал точно: она была совершенна. Виновато ли вино или подо мной сейчас действительно лежала самая красивая женщина, которую я только видел, я четко понимал, что если я сейчас не трахну её, то сойду с ума.

Поэтому, когда стремительно вошёл в неё, не сразу сообразил, что для неё это первый раз. Под моим натиском хрупкая преграда лопнула, а девушка вскрикнула. Я остановился и с тревогой всмотрелся в удивительные глаза.

— Почему ты не сказала, что…

Сати схватила меня за шею и прильнула к моим губам, давая молчаливое согласие на продолжение. С этого момента я был старался быть осторожным, но то, что было перед моими глазами, то как она тихо стонала и выгибалась навстречу, лишь подстёгивало. Я больше не мог сдерживаться. Последний рывок и мир взорвался, распыляясь на миллиарды атомов счастья.

Держа вес на руках, посмотрел на Сати. Она прикоснулась к моей щеке, отчего захотелось сразу прикрыть глаза от удовольствия, и произнесла:

— Аенцад…

Её не было весь следующий день. Проснувшись утром и не обнаружив Сати рядом, рассердился. Просто так уйти и не сказать ничего? Так поступают только мудаки. Но так как субъектом мужского пола сейчас был я, то чувство противоречия и элементарного упрямства не позволили плюнуть на всё и уйти.

Из еды обнаружил воду и хлеб. Забавно. Откорм закончился? Назло съел всё до последней крошки и сел ждать. Она появилась на закате, верхом на навьюченной лошади. Ловко спрыгнула, словно не каталась целый день, и увидев меня, мотнула головой, мол заходи. Злой и голодный шагнул в лачугу. На полу стояла еда. Жареная рыба, запечённые овощи, хлеб. От кувшина шёл знакомый запах.

— Сати.

— Ешь, — в который раз скомандовала девушка и опять уткнулась в своё треклятое шитьё.

— Сати, что происходит? — я сложил руки на груди, намереваясь всё-таки получить кое-какие ответы на свои вопросы.

— Я привезла еду. Ешь.

Сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Эти короткие рубленые ответы начали напрягать.

— Сати, давай поговорим.

Я сел, скрестив ноги, прямо перед ней. Она, не отрываясь, продолжала своё незамысловатое шитьё. Ресницы отбрасывали длинную тень и глаз практически не было видно.

— Сати, посмотри на меня.

Она подняла глаза. Так, уже хорошо.

— Давай не будем делать вид, что вчера ничего не произошло, — попытался я мягко вывести её на интересующую меня тему.

— А что произошло? — она так удивлённо моргнула, что на секунду я усомнился в своей адекватности.

Но нет. Я не мальчик, чтобы несколькими глотками не самого крепкого вина меня можно было отправить в забытье. Я отчётливо помнил каждый сантиметр её тела, округлые формы и прерывистое дыхание. То, что было вчера, мне точно не приснилось. И я хотел знать точно, почему она это сделала. И я бы спокойно принял то, что, живя здесь одна, она вполне могла соскучиться по мужской ласке. Но я был первым, и это увы был неопровержимый факт, возлагающий на меня как минимум моральную ответственность.

— Чтобы споить меня, моя дорогая Сати, и воспользоваться, нужен напиток куда крепче, чем вино, — ответил я, вглядываясь в эти удивительные глаза, вспоминая поволоку в них вчера. — Я военный и пить, не пьянея, умею. Зачем Сати? Ты не хотела, чтобы я помнил? Или сомневалась в результате?

— Никто не хочет ведьму, — вдруг сказала девушка.

Мне показалось, я ослышался. Ведьму?

— Какую ведьму? Ты о чём?

— Ешь, — упрямо повторила девушка.

— Сати! Какая ведьма?

— Я потратила весь день, чтобы найти тебе еды! — вдруг взорвалась девчонка, отбросив в сторону своё шитьё.

— Отлично! — я тоже повысил голос. — Заткнись и ешь, так? И не задавай вопросов? Нет, Сати, так не пойдёт. Когда двое занимаются сексом, без вопросов уже не обойтись.

Девушка начала ругаться, по-своему, на каком-то местном наречии, смотря в потолок. Я же, вместо того, чтобы продолжать расспрос, протянул руку и коснулся её шеи, тонкой, нежной и смуглой. Она замерла, прервав поток брани и как будто задержала дыхание. Я провёл пальцем по тонкой коже, зарылся пятернёй в мягкие, шелковистые волосы и резко притянув девушку к себе, впился в её губы поцелуем. Она ответила, тихо застонав. Чёрт возьми, я же собирался говорить, мелькнуло где-то на задворках сознания. От этой женщины я становился пьяным без вина.

Когда следующим утром ситуация повторилась, я стал анализировать. Голову необходимо было включать хотя бы пока девчонки не было рядом. Едва вспомнив её грудь, всё ниже живота налилось кровью. Точно ведьма. О чём она там говорила? Никто не хочет ведьму? Это она то ведьма? Я готов был допустить тот факт, что в местах, куда цивилизация добралась в минимальном варианте, ещё могли жить средневековые мифы. Когда не обладаешь определённым багажом знаний об окружающем мире, пытаешься объяснить всё происходящее вмешательством богов, потусторонних сил, приспешников дьявола, и прочей лабудой, что старательно вытравливалась в цивилизованном обществе. Не удивлюсь, если здесь, в горах, ещё есть поселения, где в подобное продолжали верить. Разноцветные глаза и седая прядь для таких людей вполне могли стать причиной навешивания ярлыка. Тогда становится понятно имя Налкудта. Не нужная. Ребёнок, помеченный дьяволом, действительно не нужен. Господи, куда я попал? Как такая красивая девчонка с этими потрясающими глазами, в которые хочется вглядываться и постоянно находить там что-то волшебное, будь то блеск радости или сияние счастья, может быть ведьмой? Если её травили всю жизнь за то, что она не такая как все, вполне объяснимо то, что она предпочла скрываться.

Рассуждая, я закипал. Энергию нужно было скинуть, иначе злость выльется на неё. Если вернётся.

Колодец что ли выкопать?

Я начал переживать, когда стемнело, а девчонка так и не вернулась. У меня было время, чтобы изучить весь малочисленный скарб, что нашёл в лачуге и за ней. Каково же было моё удивление, когда в огромной куче хвороста, которую решил разобрать, нашёлся большой железный таз, изготовленный ещё наверно в послевоенное время. Да, местами он был покрыт ржавчиной, но при помощи песка я его очистил и потратил примерно часа четыре на то, что задумал. Поэтому, когда Сати соизволила вернуться, её ждала «ванна», полная горячей воды. Она зашла в землянку, в седельной сумке снова притащив еды и остановилась как вкопанная, увидев таз, от которого исходил пар.

Тратить время на объяснения я не стал, просто подойдя к ней, отставив еду в сторону и принимаясь разматывать ткань. Она не сопротивлялась, не сводя глаз с воды. Распаковав девчонку, приподнял её над землёй и просто опустил в воду.

— У тебя мыло есть? — спросил, вытаскивая большой кусок мяса в пряностях, от которого потекли слюнки.

Сати рассеянно кивнула, водя руками по воде, словно впервые принимает ванну и махнула в сторону одного из углов. Покопавшись, нашёл кусок хозяйственного мыла. Мда. Не густо. Но лучше так, чем совсем ничего.

Сел рядом и вернул ей её же фразу, слегка подкорректированную:

— Без озера не обойтись, терпи.

Мылил волосы, мылил тело, мужественно терпя, чтобы не присоединиться. Вымытую до скрипа девушку подхватил на руки и вынес на воздух. Она на удивление легко приняла холодную воду, чем меня несказанно обрадовала, потому совсем не хотелось сейчас истеричных женских криков. Она была стойкой и терпеливой ко всему, что вызывало по меньшей мере уважение, а по большей хотелось крепко прижать её к себе и доказать, что её глаза способны вызывать лишь восхищение. А седая прядь цивилизованному человеку могла рассказать лишь о том, что девушка пережила какой-то стресс, но не более того.

После ванны она как будто немного оттаяла и даже позволила немного покормить её. Вино я демонстративно убрал. Словив ноту сожаления в её взгляде, потянулся к ней и поцеловал. И если пока не получалось говорить, за меня скажут мои руки.

Казалось, я всё сделал правильно. Сделал всё, чтобы она рассказала больше, чем пока себе позволяла. Не знаю почему, но это стало для меня важным. Но меня постигло жёсткое разочарование.

Рано утром она растолкала меня, сказала одеться и выйти из лачуги. Что-то случилось?

— Иди, — она махнула в ту сторону, куда обычно уезжала сама. — Уходи. К полудню будешь в ауле. Там найдёшь Абдулу. Скажешь нужна дорога. Отдашь вот это.

И протянула мне сложенный в несколько раз сверток ткани. Я догадался, что это то самое рукоделие, которому она посвящала всё своё свободное время.

— Что это? — не беря в руки ткань, спросил я.

— Защита. Бери. Отдашь. Абдула отведёт.

Меня прогоняют?

— Не угодил? — зло спросил я. — Чем? Рожей не вышел? Или недостаточно хорош?

Буквально на секунду в её глазах промелькнула обида, словно я сказал что-то неправильное. Но тут она вздёрнула свой нос и повторила:

— Уходи.

— Как скажешь, — психанул я, сунул тряпку в карман, круто развернулся, прошёл буквально несколько метров и остановился.

Не могу. Не могу уйти. Не хочу уходить. Пусть считают без вести пропавшим, но просто развернуться и уйти — не могу. Она же останется здесь одна, где нет никого и ничего, кроме величественных гор и тишины. Останусь здесь или заберу с собой. Причём последняя идея показалась какой-то до безумия правильной. Увезу туда, где никто не покажет пальцем и не скажет: не нужная. И от этой мысли повеяло определённостью, которой так недоставало мне эти дни. Я решительно развернулся, чтобы озвучить свой новый план и замер. Передо мной была совершенно пустая поляна. Никакой землянки, девушки и лошади.

Смуглая девушка стояла на поляне и что-то шептала. Мужчина, которого она выбрала, стоял всего в нескольких метрах от неё и растерянно озирался. Всё правильно, она помогла ему, он помог ей. Теперь она будет не одна. Положив одну руку на живот, Сати продолжала шептать слова морока, а второй стыдливо вытирала текущие слёзы.

Я не верил своим глазам. Только что здесь всё было!

Дошёл до того места, где стояла землянка. Там росла густая, достававшая мне до колена, трава с редкими дикими цветами. На месте поленницы — куст дикой чёрной ягоды. Я быстро прошёл до озера, внимательно осмотрел берег, нашёл следы. Мои и только мои. Обошёл поляну по кругу, стараясь ухватить хоть малейший признак того, что я не сошёл с ума и всё это мне не привиделось.

Ничего. Девственно чистая поляна. Грёбаная чистая поляна. Твою мать, да что происходит?

Намотав не меньше сотни кругов, я устало опустился на землю. Не хотелось верить в собственное воспалённое сознание. Похлопал по куртке и нащупал пачку сигарет, чудом уцелевшую во всей тогдашней заварушке. Закурив, долго всматривался в идеальную гладь озера, по своей чистоте способного посоперничать с Байкалом. Всегда мечтал о домике в подобном месте, правда, чуть позже, после выхода на пенсию. И земли несколько соток, не для обширных посадок, а просто земля, чтобы дети бегали, не боясь наступить на какой-нибудь архи-редкий цветок. И вроде денег заработал достаточно, чтобы купить усадьбу, да только для кого? Вон Антоха, пока Варвары не было, вообще не парился в своей служебной квартире. А как чуть не потерял, мигом исправился. Моя же личная жизнь зияла пустотой. До последнего момента. Ибо некоторое время назад я мысленно поместил кое-кого в эту жизнь.

Неужели мне всё это померещилось? Да нет, не может быть, я слишком хорошо помню каждое мгновение. Вдруг осознание того, что подтверждение может вполне находиться у меня, прошило насквозь. Я с опаской сунул руку в карман, вытащил его содержимое и уставился на свёрнутый кусок ткани. Торопливо развернул и внимательно осмотрел грубоватую на первый взгляд картинку нитками по краям рубашки. Какие-то знаки, то ли руны, то ли иероглифы, хрен поймёшь, я в этом совершенно не разбирался. Она сказала, что это защита. Память зашелестела, как будто включая ассоциативный блок, и наконец я вспомнил выражение, вычитанное мною в какой-то литературе — обережная вышивка. Да, точно. Что-то подобное делали с целью защиты от злых духов в стародавние времена. Всё-таки психосоматика великая вещь. Я уже почти убедил себя в том, что Сати была моей фантазией.

Ухмыльнулся, качнул головой, поднялся и пошёл прочь с поляны. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет придёт к горе. Я найду тебя моя разноглазка. А если тебе пока хочется поиграть в прятки, так тому и быть.

Как и обещала Сати, к полудню я добрался до небольшого аула, домов на двадцать не больше. На дороге носились дети, от пяти до десяти лет, играя во что-то похожее на лапту, только вместо бит были разного размера не очень гладко выструганные досточки, а вместо мяча набитый чем-то, скорее всего песком, старый вязаный носок. Остановив одного из мальчишек, кстати, совершенно не испугавшегося чужака в военной форме, произнёс имя Абдулы. К сожалению, языком я не владел и ничего сказать больше не мог, но ребёнок меня понял и махнул в сторону богатого по местным меркам дома, обнесённого невысоким деревянным забором.

Выбеленное известью, двухэтажное здание имело небольшой балкончик и коричневую черепичную крышу. Лужайка дома была засажена чайными розами всевозможных оттенков, а на веранде сидел мужчина лет пятидесяти и что-то вырезал из дерева. Кажется, детскую свистульку.

— Абдула! — окликнул я мужчину.

Тот отвлёкся, оценивающе посмотрел, медленно поднялся и подошёл к забору.

— Чего? — не слишком вежливо спросил он.

Я развернул рубашку, показал мужчине и спокойно сказал:

— Тебе просили передать.

Кто бы сказал, что у мужика могут так загореться глаза при виде новой одежды, ни за что бы не поверил. А у этого аж руки затряслись и потянулись к неказистой, на мой взгляд, рубашке непонятного фасона. Я ж, однако, не торопился расставаться с вещью, ловко сунув её за пазуху.

— Дай! — воскликнул Абдула.

— Сначала деньги, потом стулья, — многозначительно сказал я, но по всей видимости не в тему, потому как меня просто не поняли.

Абдула всплеснул руками, показывая тем самым, что он думает о таких умниках.

— Короче, ответишь на мои вопросы, получишь то, что я принёс. Всё понятно?

Мужчина выругался, но калитку открыл. Махнув рукой, зовя следовать за ним, он пошёл к дому.

— Зухра! Зухра, чаю сделай!

Мы сели на лавочку на веранде. Небольшая табуретка, застеленная клеенкой, служила столиком, на котором стояла консервная банка с окурками. Усевшись, мужчина вытащил из кармана брюк коробку данхилл, так резко контрастирующую с импровизированной пепельницей, и протянул мне. Отказываться я не стал. Пока мы закуривали, на веранду вышла та самая Зухра, очевидно жена. Пёстрое платье и темный платок, завязанный на затылке. Сразу бросилась разница в комплекции супругов. Она откровенно большая дородная женщина и сухопарый Абдула, больше смахивающий на престарелого подростка.

Две стеклянных чашки с позолоченными ободками и крепким чаем были водружены на табуретку. Туда же, занимая всё оставшееся пространство, приземлилась небольшая тарелка с жареными пирожками.

— Залина наконец заснула, не шумите, — пробурчала Зухра и снова скрылась в доме.

— Что ты хочешь? — наконец спросил Абдула, разговаривая на русском языке с едва заметным акцентом.

— Что ты можешь сказать о человеке, сделавшем это? — я решил не юлить.

Абдула неудачно затянулся и закашлялся.

— Ничего, клянусь ничего! — испуганно просипел он.

— Ни кипишуй Абдула, — постарался я его успокоить. — Бог свидетель, всё что скажешь, останется между нами. Я не причиню вреда ни тебе, ни твой семье.

По всей видимости, я сказал правильные слова. Он одним махом выпил чай и сказал:

— Русские нам зла не делают, я не тебя боюсь.

— А кого?

Он замолчал, зачем-то глянул на улицу.

— Если б не Залина, я бы никогда и не просил, — извинительный тон не особо вязался с немного высокомерным Абдулой.

— Какая Залина? — спросил я.

— Дочка младшая.

— Что с ней?

— Двоих потеряла, даже не родив, и сама чуть не померев. Врач сказала, что нельзя ей, не выживет больше. А господь третьего послал. Зухра плачет, младшенькая, любимая. Боится. Плохо ей. Есть не может, всё выходит обратно.

— Почему в больницу не едете?

— Магомет не разрешает, муж. Говорит, лучше пусть на родной земле помрёт, чем райцентре.

— Однако, сколько патриотизма, — заметил я.

— Как стало ей плохо, к нам привёз, а сам уехал. Пригрозил, чтоб Залина за порог не ходила. А ей всё хуже.

Абдула вдруг поднял руку, быстро вытер правый глаз и продолжил:

— Зухра заладила, проси Налкудту, проси Налкудту. А она ж проклятая, да появляется, когда хочет.

Тааак, вот с этого места поподробнее, собрался я мысленно.

— А она сама пришла, вся замотанная, со своими страшенными глазами. Говорит, могу помочь, передам с человеком сорочку. Носить её Залине до самых родов, снимая только, чтобы постирать.

— И что, думаешь, поможет?

— Ведьме открыто многое, раз сказала поможет, значит так и будет. Дай сорочку, всё что хочешь сделаю.

— Почему ты назвал её ведьмой?

— Да как же она не ведьма? Как есть она. Её душу дьявол ещё в детстве забрал, она с ним якшается, тот ей силу и даёт.

Просто потрясающе, хотелось в морду дать прямо сейчас, сдерживало только то, что я в чужом доме.

— В детстве? Почему в детстве? У неё глаза раньше были другие?

— Глаза? Ааа, нет, всегда такие были, как родилась. Дразнили её, да кто ж ребёнка дьявола не дразнит? Вот только она не обижалась. А вот как кошку подняла, так всё и началось.

— Кошку? При чём тут кошка?

— Она тогда ещё малой была, лет семи что ли. Был я там, всё видел. Котёнка на дороге лошадь затоптала. Уж не знаю, чем он ей приглянулся, да только бросила куклу, плюхнулась на коленки возле котёнка этого, да что-то начала бормотать. Никто не понял, а она всё говорила, да говорила, как вдруг этот котёнок как вскочит и бежать. А я своими глазами видел, что у того котёнка полголовы было в мясо раздавлено. Остальные дети смеялись над ней, а ей хоть бы что. Сидела, качалась, да бормотала. Уж и Зухра к ней подходила, за косу оттаскивала, а той всё нипочём. А как котёнок побежал, даже я молитву богу зашептал.

Пока Абдула рассказывал, в моей голове медленно, но верно, складывался паззл. Мой ожог. Я не лежал там несколько месяцев без сознания. Прошла действительно всего одна ночь, за которую Сати, обладавшая бесценным даром, меня вылечила. В том, что это дар, я даже не сомневался. На работе такое повидал, что охотно поверю в любое чудо. А тут я даже не придал значения этому факту, просто выстроив цепь событий по упрощённой схеме.

— Пол аула этого котёнка видело, да не добежал он никуда. Прибили его мужики.

— Зачем?

— Злой дух.

Железный аргумент, ничего не скажешь.

— А потом в неё молния попала, круглая такая. Видать господь её за дела греховные покарал.

— Попала? — я глубоко вдохнул, стараясь не выдавать своего эмоционального состояния.

— Зухра говорит, она сама к ней кинулась, кого-то закрывая, но я не верю. Молнию только господь посылает, значит вина за ней была. Мать её домой отнесла тогда быстро. Все думали умерла. Оказалось, что выжила, да больше без тряпки из дома не выходила. Видать показаться страшно. Бог всевидящ, красоту дал, а она хорошенькая была, красоту забрал. Шахим, сосед мой, клянётся, что видел её обезображенное ожогами лицо. А как четырнадцать лет исполнилось, сбежала из дома, после того как её в очередной раз закидали камнями.

— Ты сказал Налкудта. Её всегда так звали?

— Вроде мать её как-то по-другому звала, да уже и не помню. Её только Налкудтой кличут, а она отзывается.

— А мать её где живёт? — я подумал, что смогу больше узнать о Сати у самого ближайшего родственника.

— На краю села, — недобро ухмыльнулся Абдула и тут же глянул с опаской. — Похоронили её два года назад. А отца не было никогда. Принесла её в подоле Мадина. Не нужна видать оказалась. Как и отродье её.

— Вот скажи мне Абдула, — медленно протянул я, затягиваясь сигаретой. — Ты любишь свою дочь?

Мужик напрягся и весь подсобрался.

— А ты не думал, что бог твою дочь карает за твои же мысли? — я опёрся локтями о колени, поближе наклонившись к нему. — Кто ты такой Абдула, чтобы решать кто достоин его милости, а кто нет? Кто наделил тебя такими полномочиями?

— Люди просто так не говорят!

— Люди всегда говорят! И люди же Христа распяли!

Во мне бушевала злость, разрушительная, неправильная злость. Есть гнев праведный, но это был не мой случай. Абдула один из миллиона таких же ограниченных своим умишком людей, не видящих дальше собственного носа. И учить его было делом бесполезным.

Я вдохнул поглубже, встал, под испуганным взглядом хозяина зашёл в дом. Сразу за дверью был короткий коридор на кухню, где я нашёл Зухру. Увидев подходящего меня, та успела два раза перекреститься. Наверно на моём лице отражались все эмоции, что я испытывал по отношению к её мужу.

— Налкудта передала, — сказал я и протянул рубашку дрожащей женщине.

Та сначала не поняла, но потом перевела взгляд на то, что лежало у меня в ладони и словно вспыхнула эмоционально. Схватила рубашонку, что-то затараторила на местном и убежала куда-то наверх.

Я вышел на веранду и сказал Абдуле отвезти меня в райцентр.

Здание горисполкома встретило меня удушливым воздухом с ярким, всепоглощающим запахом навоза. Источником аромата служили три лошади, привязанные к яблоне, растущей возле местного органа самоуправления. Животные лениво отмахивались от жужжащих рядом мух и периодически наклонялись к поилке, в которой была явно не самая чистая вода. Рядом лежали смердящие кучки лошадиных испражнений. Если бы я был здесь впервые, то поморщился бы и быстро прошёл мимо. Сейчас же я оценивающе оглядел белую кобылку и с определёнными мыслями зашёл в старенькое здание времён советского союза.

За весьма небольшую сумму, которую я перевёл — внимание! — через компактный банковский терминал, стоящий на столе у главы райцентра, лошадка стала моей. Что я с ней буду делать после, пока не думал, сейчас же планировал использовать её в качестве средства перевозки. К сожалению, даже на старенький жигуль денег на карте не было, как-то не предполагал дорогостоящие покупки, да и с бензином, по словам главы, в райцентре было туго. То ли дело живой транспорт. Ест постоянно, спит, когда хочет, но поклажу свою тянет исправно. Ничего, потом разберёмся. Сначала к озеру, потом в город.

Таким же способом, каким приобрёл кобылу, я обменял электронные российские рубли на живые деньги по совершенно грабительскому курсу, но сейчас это было не важно. Главное, что карманы были набиты купюрами. На них я купил у местных хозяюшек фруктов, немного сыра, молока, хлеба, вяленого мяса и какой-то национальной выпечки. Нагрузив едой корзины и навьючив ими лошадь, повёл её обратно к озеру. Сесть верхом не решился. Всё-таки катался на коне всего один раз и в бессознательном состоянии.

Дорога заняла несколько часов, и я вышел на берег уже почти в сумерках. Тлевшая внутри надежда на то, что сейчас увижу землянку, потухла, едва я ступил на поляну. Идеальная безлюдная чистота. Что ж.

Чувствуя себя немного дураком, громко сказал:

— Сати, я привёз еду!

В ответ лишь шелест травы, да лёгкий ветер, треплющий волосы.

— Я знаю, что ты здесь, — попробовал ещё раз.

Вдалеке раздался волчий вой. Сначала это был один серый товарищ, но вскоре к нему присоединилось ещё несколько. Значит здесь ещё и волки, замечательно.

— Разговаривал с Абдулой, передал сорочку Залине, — сказал я, снимая корзины и ставя их примерно в то место, где по моим прикидкам было вытоптанное местечко перед входом. — Здесь сыр, который ты любишь.

Это я заметил по тому, что она его всегда предпочитала всему остальному.

— Не переживай, ни у кого не украл, всё купил, — вдруг на всякий случай прибавил, даже не знаю почему.

Солнце практически село, озаряя берег и ровную гладь воды золотистым сиянием. Такие места обычно ставят на заставку экрана компьютера. Здесь же я видел всё своими собственными глазами, не через объектив камеры, не через пиксели на экране, и даже не через напечатанные в высоком разрешении на дизайнерской бумаге календари. Это место дарило умиротворение, не удивительно что именно его Сати выбрала для жизни. Очень многие отдали бы все свои богатства и непонятный городской круг общения за вот такой вот бережок.

— Я не понимаю причины, по которой ты так поступила, — чувство, когда разговариваешь практически сам с собой, непередаваемо.

Я сел на траву, согнув колени и положив локти на них, сцепил руки перед собой.

— Ты назвала себя ведьмой, Абдула назвал тебя так же, — усмехнулся я. — И я готов согласиться с вами обоими. Вполне возможно так оно и есть.

Позади раздался шорох, и я быстро обернулся, но там никого не было.

— Я по своей работе такого навидался, что меня этим не удивишь. Мир огромен и в нём живут разные люди, с разным цветом глаз, волос, с разным мировоззрением, разного достатка, разных способностей и талантов. Я видел людей, поднимающих в воздух огромные камни силой своего голоса. Людей, способных убивать на расстоянии. Людей, чувствующих эмоции других как свои. Людей, предсказывающих будущее. Да что далеко ходить, жена моего лучшего друга имеет симбионта. Это практически близнец, искусственно выращенная машина, соединяясь с которой Варя становится идеальным оружием. Твой дар — уникален. И последнее на что нужно обращать внимание, это мнение недалёких людей.

Закончив, я только сейчас понял, что первый раз вспомнил о ней, о черноволосой девчонке, которую сильно любил. Эта мысль ошарашила меня. Чувства, которые ножом резали сердце, притупились и словно размылись. Я по-прежнему её любил, но как-то… не так. Что произошло? Почему? Потому что она наконец официально принадлежит Антону? Сработал чисто биологический инстинкт? Или пережитый стресс оказал сильное влияние, когда стремление выжить начинает превалировать над всеми остальными потребностями? Или это Сати вытеснила собой всё ненужное?

Я вытащил пачку, достал сигарету и, чиркнув зажигалкой, закурил. Светило наконец закатилось на свой заслуженный отдых, а я только сейчас понял, что о своём отдыхе не позаботился. Днём в голове почему-то прочно засела мысль, что нужно принести еды, чтобы Сати не шастала нигде в её поисках.

Судя по тому, что ответа я так и не дождался, мне придётся ехать обратно в аул и там проситься на ночлег. Возле озера ночью холодно, так и заболеть не долго, да и нет у меня ничего даже под голову подложить, чтобы поспать. Вздохнул, расстроенный, что задумка не удалась, и поднёс сигарету к губам, чтобы сделать последнюю затяжку. Меня постигло разочарование — кончик сигареты был мокрым. Наверно сейчас ещё и дождь пойдёт.

Встал отряхнулся, ещё раз окинул взглядом пустую поляну.

— Я вернусь Сати, — громко сказал я. — Мы не договорили.

И взяв лошадь за узды, пошёл в сторону аула.