31.2.

Мои крики услышали. Я уже едва ворочала языком и не чувствовала ног от холода, как в дверь камеры тихо поскреблись. Не постучали, не дернули ручку, а именно очень тихо обозначили свое присутствие.

- Селеста? – прошипел чей-то голос. – Дитя мое, ты здесь?

Данталион никогда так меня не называл. Он ядовито цедил «мадемуазель Дюбуа» или ласково звал «Стебелек». Туссэн бы тоже сказал по-другому. А больше я и не знала, кому бы могла понадобиться. Отцу? Что мог сделать часовщик против Святой Инквизиции? Всех бы денег от продажи лавки не хватило на плату за мое спасение. Да и не гонялись местные стражи религиозного порядка за деньгами. Не брали взяток. Удовольствие сжечь ведьму на костре стоило гораздо больше, чем звон монет.

- Селеста, дочка, - снова позвал голос, и я вздрогнула.

- Филипп?

- Тише, родная, - зашептал отец по ту сторону двери. – Я здесь только благодаря Аморет. Времени совсем мало. Скажи, дочка, ты все еще невинна? Твоя свадьба с Туссэном состоялась?

Я подавилась вдохом и хрипло закашлялась. За день до казни, может быть, за последнее мгновение, что в Брамене слышали мой голос, всех, кого Селеста считала родными и близкими, интересовало только одно. На месте ли девственная плева? В порядке ли Белая магия? Можно ли получить из Книги Рода крайне ценное заклинание? Да подавитесь!

- Нет, отец. Я все еще чиста.

- Хорошо, зашептал Филипп. – Это очень хорошо, дочка. Мы спасем тебя. Умоляю, родная, сделай так, как хочет Аморет. Изабэль отказалась от ее помощи и сколько бед потом случилось. Не совершай ошибки матери. Прими мужа в первую ночь под покровительством компаньонки.

- И компаньона заодно? – зло прохрипела я, не боясь, что стража услышит. – Месье Делорне будет рядом?

Не оставили меня ведьмы в покое. Даже в инквизиторской тюрьме достали. Соврали отцу, что спасут и отправили его уговаривать строптивую дочь.

- Заклинание – фальшивка, - расхохоталась я. – Никого Изабэль не смогла воскресить.

- Тише, Селеста, - взмолился Филипп, - не кричи, ты погубишь себя! Просто дай ведьмам то, что они хотят. Пожалуйста. Белой магией тебя заклинаю.     

Ого. Последний козырь из рукава вынул? Ну, раз так, то нужно соглашаться. Я кое-как села и дернула цепь. От боли, холода и одиночества крыша ехала. То сарказм включался, то слезы текли, то мысли о самоубийстве в голову лезли. Если есть шанс спастись, то им нужно воспользоваться. Хотя бы выйти из каменного мешка на свободу и в последний раз пройтись по Брамену. Я устала лежать связанной. У меня болело все тело. Да и посмотреть на рожу Аморет хотелось. Когда она поймет, что драгоценное заклинание – обман. Ловкий трюк, позволяющий вытащить из Края усопших любую душу взамен той, что нужна. Это будет облом века.  

- Хорошо, - сказала я отцу, – освободи меня. Я согласна на все условия ведьм.

- Умница, - счастливо прошептал Филипп и загремел замком по ту сторону двери.

Интересно. А если бы я отказалась, то он оставил бы меня здесь? Дожидаться казни? Ай, к черту! Какая разница?

Дверь заскрежетала ржавыми петлями. Темноту камеры луч света, как ножом, разрезал. Ломаная линия на полу росла и расширялась. Желтый свет лился из фонаря Филиппа, но у меня так резало глаза, что я через слезы могла разглядеть только силуэт отца. Представляю, что он увидел. Какую вонь почувствовал. У животных в хлеву хотя бы убирались. У меня в камере нет.

- Дочка, - тихо сказал отец, и черных силуэтов на желтом фоне стало два. – Оноре, скорее.

Наш кучер. Я не узнала его. Только взвыла, когда он попытался поднять меня. В онемевшие конечности хлынула кровь, рассыпавшись колкими и очень неприятными мурашками.

- Держитесь за меня, мадемуазель, - сказал Оноре, ключом открывая кандалы. – Я вынесу вас отсюда.

Я мешком повалилась на него, с трудом цепляясь за широкие плечи. Тяжелая от сырости юбка ударила холодом по ногам.

- Воды, - попросила я. – Очень пить хочется.

То, что мне оставляли в миске, как собаке, я давно вылакала. Иначе сдохла бы здесь.

- Сейчас, дочка, потерпи, - успокаивал Филипп, пока Оноре вытаскивал меня в коридор. – Вымоешься, переоденешься, поешь.

- Воды!

- Тише, тише. 1345d3c

Я не открывала глаз, пока меня несли по коридору. Мутило от слабости, и кружилась голова. Не случилось красивой сказки с принцем, примчавшимся спасать меня из заточения. А сколько раз я представляла, как демон пинком вышибает дверь, и я со слезами падаю к нему в объятия. «Прости меня, - шепчу и целую с благодарность. – Прости меня, дура». А он бы взял меня за руки и спросил «За что?» За то, что психанула и обиделась. За то, что почти променяла его на другого. «Что, ты, - сказал бы Данталион и поцеловал меня в лоб. – Свадьба же не состоялась. Все позади, забудь. Я люблю тебя».

И я тебя люблю. Но даже Брамен с его ведьмами, колдунами и магией – не сказка, а реальность. Если мужчина сказал: «Между нами все кончено», то он не вернется. Вычеркнет из своей жизни окончательно. Не напишет, не позвонит и, случайно столкнувшись на улице, пройдет мимо. Будто мы не знакомы. Будто между нами никогда ничего не было.

Можно до одурения фантазировать и мечтать, что случится нечто серьезное. Такое, что заставит его передумать. Что ты заболеешь, будешь лежать при смерти, тебе понадобиться помощь, и тогда он поймет, как сильно был не прав. Примчится к тебе со всех ног.

Ерунда. Не примчится. Меня на костре собрались жечь, и Данталион не пришел. Забил. Не вспомнил. И, словно мне было мало отчаянья и боли, я спросила:

- Папа.

- Что, родная?

- А где месье Делорне?

- Не знаю, дочка, - вздохнул Филипп. – Я больше его не видел.