Глава 12

:Эмили Мунтэ:

Спину жгло огнём, а ног я не чувствовала вовсе. Виной тому были лежавшие за шиворотом заговорённые камни – жгучий и ещё какой-то, в разы хуже.

– Больно тебе? – издевательский голос из-под капюшона. И столько в этом голосе было ненависти, что я в очередной раз изумилась. Чем? Чем я так не угодила этой мегере? – И мне больно, – прошипела она, подскакивая с сиденья кареты и нависая надо мной. – Это всё из-за тебя, – её лицо казалось зеленовато пыльным в тени капюшона.

– Что именно у вас из-за меня? – мой голос звучал слабо и почти моляще из-за адской боли, раздиравшей спину.

– Вся жизнь наперекосяк, – выплюнула она и снова плюхнулась на сиденье напротив.

– Где Оливер? И куда вы меня везёте?

– Оливер?! – Лукреция расхохоталась настолько жутко, что у меня волосы на руках встали дыбом. – Нужна ты своему Оливеру, – сказала она, просмеявшись. – Думаешь, такой мужлан, как он, написывал бы тебе романтичные письма? Все они были от меня.

– Все? – переспросила я, пытаясь повернуть голову и посмотреть этой грымзе в лицо. Но тело не слушалось. Мне и говорить-то было сложно.

– Все до единого, – ответила Лукреция ликующе. – Ты, конечно, не знала, но я одинаково хорошо пишу и правой, и левой рукой. Только почерки разные. Ты ведь думала, что Оливер – левша?

Я прикрыла глаза, пытаясь справиться с накатившим на меня разочарованием. Лукреция шипела что-то ещё, но я не слышала. Или не слушала… Выходит, всё было враньём?

Свой вопрос, как выяснилось, я задала вслух.

– Враньём? – усмехнулась Лукреция. – Запудрить голову наивной дурочке – много усилий не надо. Пара страстных взглядов, десяток признаний в письмах, и ты с радостью прыгнула к нему в койку.

– Вы всё это подстроили? Зачем? – из-под ресниц на щёки покатились слёзы, а в памяти ожили воспоминания со смотрин и после. Как на меня с презрением косились даже слуги. И как мой отец не глядя подмахнул мою помолвку и выслал в проклятые земли.

– Затем, – огрызнулась Лукреция. – Ты – грязь, и тебе не место в знатном доме. Если бы не твой отец с его непонятной о тебе заботой, опозорилась бы и выскочила за своего Оливера. И жила бы с этим попрошайкой душа в душу. Только с таким тебе и место.

– Куда вы меня везёте? – повторила, пытаясь унять слёзы. Оплакивать любовь, которой никогда не было, что может быть жалче и бесполезней? Нет, я не буду больше плакать.

– Никуда я тебя не везу, – ответила Лукреция. – Какая мне от тебя теперь польза? Оставлю подарочек твоему папеньке, а заодно и женишку. Каменному этому.

– Он не каменный, – вырывалось у меня.

– Что, уже прикипела? Таким как ты, вертихвосткам, много времени не надо. Ничего-о, и на таких справедливость найдётся.

– И в чём она? Ваша справедливость?

– А вот сейчас и узнаешь, – она стукнула по продолговатому окошку в стенке, и кучер отодвинул заслон. – Останови тут, – велела Лукреция.

Карета проехала ещё немного, дёрнулась и затормозила.

– Помоги её вытащить, – потребовала мегера и распахнула каретную дверь.

На меня подуло холодным ветром и пылью. Я закашлялась, но прикрыть нос не смогла – руки не слушались. Кто-то дёрнул меня за ноги и начал стаскивать с сиденья. Это оказалась Лукреция. Прежде чем я упала на иссушенную землю пустыни, под спину меня подхватил кучер. Заросший громила со шрамом, рассекающим левую бровь и доходящим до середины щеки. Мы встретились взглядом. В ответном я не увидела ни сочувствия, ни вообще каких-то эмоций. Будто тащили не человека, а мешок с картошкой.

– Отнеси её подальше от дороги, – велела Лукреция. – Чтобы не нашли.

Громила тащил меня, и я понимала – не найдут. Пройдёт эта ночь – а ночь уже опустилась на мёртвые земли – пройдёт следующий день – и всё равно не найдут. Как можно найти кого-то в этой бесконечной пустоши?

– Что-то ты притихла, – подметила Лукреция, шедшая следом за громилой. – Даже умолять не будешь?

– Вас-то?

– До последнего гордячка! – вспылила мегера. – Бросай её здесь, – приказала кучеру.

Отдать ему должное, швырять он меня не стал. Положил аккуратно на землю, выпрямился и начал вглядываться в горизонт. Туда, откуда дул ледяной и пропитанный пылью ветер. Громила указал подбородком в сторону горизонта и неразборчиво замычал. Похоже, Лукреция выбрала себе идеального сообщника. Кучер оказался немым.

– Да вижу я, – отмахнулась Лукреция. – Тем лучше. Мы уедем, а эта вот останется, – заявила она радостно. – Подумает о своих поступках. Перед смертью, – эти слова стали последней нотацией, прочитанной мне надзирательницей. – Пошли, – окликнула она громилу. – А то и нас эта жуть накроет, – махнула она в сторону горизонта.

Звук их шагов по сухой утрамбованной почве, казался едва слышным из-за воющего ветра.

«Не найдут», – повторяла я мысленно и сожалела. Не о предательстве Оливера. Не о приближавшейся смерти. А о том, что не успела помочь лорду Грэмту. Даже теперь продолжала думать о нём.

Это сожаление стало для меня такой неожиданностью и откровением, что я всё-таки зарыдала, оплакивая собственную глупость.

Как я могла не замечать этого раньше? Всё своё пребывание во Флуэне, злясь и негодуя, целыми днями я думала только об одном человеке. Все мои мысли уже давно были лишь об Алане Грэмте, которого я бесчувственно называла каменным и от которого чуть ли не каждый день обещала уехать. Но если бы сейчас он оказался рядом, то ничего другого мне от жизнь и не нужно было бы.

«О Твердыня», – взмолилась я, глядя в чёрное, затянутое тучами и пылью небо, – «сжалься надо мной», – шептала я. – «Пожалуйста, пусть меня найдут».

На свою мольбу я не ждала ответа. Кому бы из простых смертных ответила сама Твердыня? Но отчего-то земля под моей спиной больше не казалась холодной и безжизненной. Будто тысячи заряженных электричеством игл вырвались из почвы, прошли сквозь моё платье и вонзились в спину. Но их укол не принёс мне боли, а заглушил ту, что причиняли заговорённые камни. Их жжение постепенно начинало сходить на нет, а в мои уже занемевшие руки возвращалась чувствительность.

– Значит, ты всё же слышишь меня, – прошептала я сквозь слёзы и изо всех оставшихся сил оттолкнулась локтем от земли, переворачиваясь со спины на живот. Так я смогла укрыть лицо от пыльного и холодного ветра. Та рука, которой я загородила глаза, отчего-то стала горячей и засветилась голубоватым светом. Таким, какой я видела на ладонях берегини в тот день, когда сбежала из дома, чтобы посмотреть на ритуал благословения.

«Может, меня и найдут», – подумала я, прикрывая веки. – «И уже когда найдут, я пойму, почудился ли мне этот свет».

:Алан Грэмт:

– Ты с ума сошёл, – повторял Вальд, расхаживая по кабинету. – Как можно найти кого-то в пустыне, да ещё и в бурю? Если бы только твоя… – он осёкся и сник.

– Если бы только у меня была сила, так? – переспросил я, ощущая горечь.

Друг раздосадовано кивнул, хотел добавить ещё что-то, но замолк, когда в кабинет постучали.

– Войдите, – я уже давно ждал этот стук. Дверь распахнулась и на пороге появился управляющий с пергаментом в руке.

– Удалось найти только это, милорд, – господин Орно протянул исписанный пергамент мне. – Он был под кроватью госпожи Гийер. Других её вещей мы в комнате не обнаружили. Думаю, она решила покинуть Флуэн.

Я забрал у него листок.

Как выяснилось, упавшее под кровать гувернантки письмо, было адресовано не Лукреции Гийер, а мне. И отправлял его никто иной, как Робер Николас Мунтэ, отец Эмили.

«Пишу к вам с тревожными вестями», – письмо начиналось с главного, без лишних растрат на любезности. – «Увы, но сопровождающая мою дочь гувернантка оказалась замешана в приключившемся на смотринах скандале. После многочисленных допросов и обещания денежного вознаграждения, Оливер Брун, главный виновник случившегося, наконец сознался, что надоумила его на этот поступок госпожа Лукреция Гийер. Заманив этого проходимца щедрым приданым моей дочери, она обещала помочь в её соблазнении, за что хотела получить внушительную плату из того же приданого, если свадьба состоится.

Прошу вас немедленно заключить госпожу Гийер под стражу и не выпускать её вплоть до моего скорого приезда. Мне понадобится несколько дней, чтобы завершить дела в Эргейбе и отправиться в дорогу к вам.

И молю вас, Алан, сберегите мою дочь.

Робер Николас Мунтэ,

Граф Эргейбский».

– И всё-таки это была гувернантка, – только и мог я изумиться. Коварство этой сухопарой и строгой женщины оказалось для меня неожиданностью. И даже когда Кэт обвинила Лукрецию Гийер в воровстве моей корреспонденции, признаться, я не поверил. – А что с кучером? Нашли кого-то?

– Про того, кто увёз, пока ничего…

– Не с этим, – оборвал я господина Орно на полуслове. – Что с тем, кто поедет со мной в пустыню.

– Все отказались, милорд.

– Скажи им, если никто не согласится, Флуэн останется без эрра, – вспылил я. – Мне не нужно герцогство, где живут одни трусы.

– Ваша светлость… – управляющий покачал головой. – Боюсь даже так… Все понимают, что в бурю…

– А если кто согласится, получит в награду пять соток земли в крестьянских угодьях. Покажется мало, торгуйся и предлагай больше, пока не найдёшь добровольца. Всё, иди, – приказал, борясь с нарастающей паникой. Буря за окном усилилась, и теперь пыльный ветер вгрызался в стены дома и гудел.

Вальд, мрачный и уставший, вглядывался в окно, за которым виднелась лишь чернота.

– И всё-таки ты выжил из ума, – повторил он. – Лучше дождаться утра и тогда поехать на поиски.

– Да не могу я ждать утра! Уж лучше сгинуть этой ночью вместе с Эмили, чем оставить её одну. Я бы и без кучера поехал, но они знают пустыню намного лучше меня.

– Там ни зги не видно! – взорвался Вальд.

– И всё равно поеду.

Весь покрытый пылью Господин Орно вернулся спустя добрых полчаса и привёл с собой угрюмого кучера лет пятидесяти. Уже седого, но ещё крепкого телом.

– Один гектар, – отчитался управляющий. – Землю нужно отписать до поездки, чтобы в случае… – он вздохнул. – Чтобы досталась детям, – подытожил он.

– Срочно готовь бумаги. Я подпишу и поставлю печать.

Когда все приготовления были завершены, мы с кучером, укутавшись в плащи и натянув на нижнюю половину лица повязку от пыли, направились на улицу. Вальд злой и никак не замолкающий следовал за мной. Он вышел из дома, закашлялся от пыли и закричал:

– Проклятый остров! Если бы не он, одного бы тебя я ни за что не отпустил.

– Береги свою Кэт, – ответил я, натягивая капюшон. Оглянулся на свой дом – оставить его позади было и грустно, и радостно одновременно. Столько лет я верил, что был его заложником, но теперь мог вот так легко распоряжаться своей жизнью. Без оглядки на наследие и на долг. А ведь ничего, по сути, и не поменялось. Просто недавно я повстречал невероятную и сильную девушку, ради которой готов был отбросить все предрассудки, страх и даже равнодушие.

Я поднял взгляд на башню с фамильным вензелем. Из-за пыли его почти не было видно. Порыв ветра совсем загородил его тёмно-серой пеленой, но потом на мгновение стих, открывая вензель взору.

– Вальд, смотри, – я показал на вершину башни. – Мне кажется, или вензель мерцает?

Друг сощурился и поставил ладони по обе стороны от глаз, чтобы загородиться от пыли.

– Бездна меня побери! – воскликнул он. – Мерцает, Алан. Ещё как мерцает. Это же совсем меняет дело, – сказал он обрадованно. – Найдём мы твою Эмили.

– Но у меня по-прежнему нет силы, – ответил я недоумённо, пытаясь перекричать гудящий ветер.

Вальд подошёл ближе, чтобы было проще говорить.

– Неважно, от чьей силы зажёгся вензель. Даже если она не подчиняется тебе, тэинор-то всё равно откликнется. Древо всегда подчиняется эрру. Идём в карету, – он потянул меня за локоть, – я объясню тебе, как нужно слушать землю. Уверен, Твердыня обязательно укажет путь.

Затащив меня в экипаж, Вальд откашлялся от пыли и положил руку себе на грудь.

– Вот отсюда, – заговорил он наконец. – Отсюда идёт связь с древом. Дураки будут говорить, что у эрров, как у берегинь, всё происходит через руки. Но каждый эрр знает, что связь с древом здесь, а руки лишь проводники силы.

Всё, сказанное им, было мне не в новинку. Отец, утратив силу, продолжал надеяться, что хотя бы его сын однажды избавится от проклятья. Поэтому часто рассказывал мне и про древо, и про то, как устроена с ним связь. Но рассказы никогда не сравнятся с делом. Можно бесконечно слушать объяснения, но так и не научиться поступкам.

– Всё это я знаю, – оборвал друга. – И ничего из этого не могу применить.

– Пока мерцает вензель, можешь, – ответил Вальд. – К тому же это твоя единственная надежда. Ехать вслепую сквозь бурю – смело, но глупо, Алан. Ты и сам должен это понимать.

В словах Вальда было зерно истины. Кивнув, я распахнул каретную дверь и спрыгнул на мостовую. Ледяной ветер нещадно трепал мой плащ, но я, не обращая на него внимания, присел на корточки и приложил ладони к брусчатке. Прикрыл глаза и стал слушать. Так, как учил меня отец. И так, как никогда у меня не выходило.

Но в этот раз всё происходило иначе. Камни под руками начали теплеть, и их тепло, проникая сквозь кожу, разливалось по рукам и поднималось выше. Туда, где любой эрр ощущал свою связь с древом и вверенными ему землями.

В груди запекло. Тэинор, который столько лет спал, наконец откликнулся на мой зов. Его пронизывающие землю корни собирали и передавали мне знание. Глубокое и неоспоримое. Я впервые чувствовал Твердыню. Ощущал тяжесть стоящих на ней домов. Сухость и измождённость почвы. Трепет давно погибших кустарников, державшихся иссохшими корнями за твёрдую землю. И я чувствовал Эмили. Одиноко лежавшую в пустыне и живую. Хвала Твердыне, ещё живую!

– Едем, – крикнул я кучеру и, дождавшись, когда Вальд выйдет, запрыгнул в карету. Друг проводил меня обнадёженным и в то же время хмурым взглядом.

Лошади, напуганные бурей, ржали и слушались кучера неохотно. То и дело останавливались или вовсе начинали гнать, норовя уйти с дороги и затащить нас в одну из трещин в почве. Именно поэтому с такой неохотой и брались за подобные заказы. Опасность представлял не только холодный и пыльный ветер, но и местность, по которой предстояло двигаться. Сбиться с пути и угодить в широкую и глубокую расщелину – вот чего на самом деле боялись.

Кучер время от времени сам останавливал карету, успокаивал лошадей и присматривался к почве у нас под ногами – искал заполненные пылью борозды дороги. Проверял, не ушли ли мы с неё ненароком. А я в то же время прислушивался к Твердыне и указывал кучеру направление. Тот кивал, припоминая карту дорог и развилок, и молча возвращался на козлы.

Сидя в экипаже и вглядываясь в ночь, я нервничал всё больше. Мы продвигались слишком медленно. Пыльный полог в небе, до этого чёрный, начинал сереть – а значит, приближался рассвет. Даже ветер стал немного тише, хотя холоднее. Такие пыльные бури всегда случались в преддверии смены сезонов.

Осень во Флуэне бывала относительно тёплой, но короткой и переходящей в зиму резко. До того как пустыня расползлась по этим землям, перемене сезона предшествовал обычный шторм. Дождь, и ветер, и иногда град. Потом теплело ненадолго, деревья за это время успевали сбросить листья, и вскоре приходили уже затяжные холода. Сейчас же вместо дождя и града, ветер приносил с собой пыль. Она лезла в глаза, и в лёгкие, и в наши дома. Напоминала нам о том, во что превратился Флуэн за последние годы.

Кучер в очередной раз остановил экипаж, мы вышли. И я, едва успев приложить руки к почве, почувствовал, что мы подъехали совсем близко к Эмили. Её хрупкое, продрогшее тело лежало в стороне от дороги. Хотя сила древа не позволяла видеть лица, не раскрывала имена, но отчего-то – я сам толком не мог понять отчего – мне было известно наверняка: в пустыне лежала именно Эмили.

– Останься здесь, – велел кучеру. – На пути будет несколько трещин. Экипаж лучше не уводить с дороги.

Я шёл быстро, но осторожно, внимательно проверяя почву под ногами и ища впереди очертания фигуры. Чем дальше я отходил от кареты, тем лучше становилась видимость. Ветер стихал, и поднятая в воздух пыль оседала на землю. Будто сама Твердыня хотела, чтобы я нашёл свою невесту. Наконец, засыпанное пылью тело Эмили показалось поодаль. Я бросился к ней, почти забывая об опасности спешки и едва обращая внимание на трещины под ногами.

:Эмили Мунтэ:

Холод, уже давно забравшийся под кожу, вздрогнул, словно в преддверии опасности, и забился ознобом. Моё тяжёлое и занемевшее тело кто-то приподнял с земли и прижал к чему-то тёплому.

Силясь не провалиться назад в тягучий и беспросветный сон, я собрала последние силы и приоткрыла веки. Надо мной нависало лицо лорда Грэмта. А по его щеками – о, невозможное! – текли настоящие слёзы. Камень разбился и плакал теперь над своими осколками.

Сквозь немоту и боль, я подняла руку и пальцами коснулась мокрой щеки.

– Вы больше не каменный, – прошептала, пытаясь утешить его и себя.

Откуда-то сбоку на лицо лорда Грэмта лёг красноватый и такой чуждый в этой серости свет. Алан и вслед за ним я повернулись туда, откуда пришло это чудо. На востоке сквозь оранжево-багровые тучи пробился единственный луч. Осветил нас и снова погас.

Я устало и радостно прикрыла глаза, наконец позволяя сну взять верх.

После – глубокая дремота сменилась забытьём, лишь изредка прерываясь короткими, но почти неосознанными пробуждениями. Мне то становилось холодно, то резко бросало в жар. Во сне я скидывала с себя одеяло, но чьи-то руки снова и снова поправляли его. Прикладывали холодный компресс ко лбу, обтирали покрытые испариной руки и ноги. Сколько длилось это беспамятство, сказать было трудно.

Во время одного из пробуждений я вдруг увидела перед собой лицо Лукреции и вскрикнула.

– Тиши-тише, – принялась успокаивать меня надзирательница, но я не слушала её и отползала назад, пытаясь отгородиться руками.

– Уходите! – закричала я.

Лукреция поначалу запротестовала, но вскоре сдалась и наконец вышла из комнаты.

После её ухода моё сознание утащило в забытьё, но при следующем пробуждении всё повторилось вновь. Лукреция сидела рядом с кроватью и отжимала компресс. Я выгнала её. Потом опять. Но она возвращалась снова и снова.

В одно из таких пробуждений, присмотревшись, я увидела, что черты лица ухаживающей за мной женщины не так уж и похожи на те, какими обладала Лукреция. Хотя строгость и сухость присутствовали, всё же было в них и нечто мягкое. Я прищурилась. Рядом с кроватью сидела не Лукреция, а Мариса Ротвер, моя несостоявшаяся камеристка.

– Где Кэт? – спросила я, наконец, осознавая, что всё это время бредила и только сейчас начала приходить в себя.

– Думаю, вам лучше осведомиться об этом у лорда Грэмта, – ответила Мариса. – Мне известно только, что госпожа Симас покинула Флуэн.

– Как покинула? – я попыталась привстать с кровати, но Мариса положила руку мне на плечо, не давая подняться.

– А что с Аланом? – перед мысленным взором возникло его лицо, мокрое от слёз. – Где он? – во мне начала подниматься паника. Будто если не увижу его сейчас, то случится непоправимое.

– Его светлость занят делами, но часто к вам заходит, – ответила госпожа Ротвер.

– Позовите его, – из-за длительного молчания мой голос болезненно хрипел.

– Насколько мне известно, Его светлость ещё утром уехал в крестьянские угодья. Но я обязательно передам, что вы приходили в себя и хотели его видеть.

И всё-таки многое в этой Марисе напоминало мне Лукрецию. Я неприязненно поморщилась и отвернулась, прикрывая глаза и позволяя себе снова заснуть. Мне хотелось как можно быстрее пойти на поправку.

Раз от раза пробуждения становились более частыми и долгими. Во время каждого из них я спрашивала про Алана и во время каждого слышала, что он недавно заходил, но именно сейчас занят чем-то неотложным. Это злило и пугало одновременно.

Дождавшись, когда у меня наконец появятся силы подняться с постели, я сразу же потребовала собрать меня к ужину.

– Вам ещё рано выходить из комнаты, – упиралась Мариса.

– Мне виднее, когда рано, а когда нет, – огрызнулась я. – Сегодня я буду ужинать в столовой. И передайте лорду Грэмту, что он пожалеет, если туда не придёт.