Глава 8

Когда окончательно стемнело, я поднялась к себе и, переодевшись в сорочку, поняла, что по-прежнему раздражена. Уснуть в таком состоянии у меня всё равно бы не получилось. Потому, накинув поверх сорочки плащ, я вышла на балкон.

Было ветрено. За густыми облаками наверняка горели звёзды, но свет их не доходил до земли. Очертаний луны тоже не было видно. Раскинувшийся внизу сад освещали лишь редкие факелы вдоль стен, но и их свет касался лишь тропинок с краю – середина была по-прежнему погружена во мрак.

Долго. Долго я смотрела в темноту. И вздрогнула, когда в соседней комнате послышался звук шагов. Ноги сами переступили чуть ближе. И я, не удержавшись, повернула голову и заглянула в окно. С этого угла как раз была видна постель и тумба, на которую Лорд Грэмт поставил зажжённую свечу. Он расстегнул и снял сюртук. Начал расшнуровывать рубашку, открывая верхнюю часть груди. Она неожиданно выглядела рельефной. Да и в целом лорд Грэмт был достаточно высок и подтянут. Мне почудилось, что в его крепком теле было больше жизни, чем в равнодушных чертах лица.

В тот миг Алан Грэмт показался мне красивым.

Поймав себя на этой мысли, я ахнула и отступила вбок. Щёки полыхали от стыда. Так мало времени прошло после моего отъезда из Эргейба, а я, позабыв о возлюбленном, уже разглядывала другого мужчину. Потрясла головой, пытаясь окончательно прийти в чувства, и оживила в памяти образ Оливера. Он тоже был и красив, и подтянут, но в сравнении с лордом Грэмтом казался приземистей. Что же касалось его тела… Я ни разу не видела его без рубашки. Даже в тот самый вечер. Всё случилось слишком быстро, и Оливер толком не раздевался.

Теперь мои щёки горели ещё сильнее. От этих воспоминаний и от странного, жгучего чувства, похожего на сожаление.

Возможно… может быть… в тот вечер я совершила глупость. Меня так страшили предстоящие смотрины. Так пугало возможное расставание с Оливером. Что мой разум покинул меня, и я согласилась на столь рискованную затею. Потому что любила его. Я покачала головой. Нет, люблю его до сих пор. И из-за этой влюблённости мне думалось, что мы не совершали ничего дурного.

Но жгучее чувство не отступало.

Как хотелось бы мне, чтобы всё случилось иначе. Чтобы мы никуда не торопились. Чтобы Оливер, как и лорд Грэмт сейчас, поставил подсвечник на тумбу, скинул камзол и начал медленно расшнуровывать рубашку. Чтобы я могла рассмотреть его в этом приглушённом свете. Чтобы к тому моменту мы были женаты. Ах если бы можно было всё вернуть…

Но вернуть ничего нельзя. И исправить тоже.

Мне до сих пор виделось презрение во взглядах собравшихся на смотрины. Тогда лорд Грэмт отвёл взгляд, как и остальные. Но вернул его спустя несколько мгновений.

Сколько я ни прокручивала в мыслях эту сцену, мне навязчиво казалось, что я что-то упускала. В тот миг, буквально на секунду, в холодных глазах моего будущего жениха мелькнуло что-то, совсем непохожее на презрение. Могло ли это быть восхищением?

– Нет, – покачала я головой. – Конечно, он презирал тебя, Эми. Как и все остальные, – прошептала, глядя на тёмный сад.

Порыв холодного ветра распахнул плащ, пробирая меня до костей и поднимая мурашки. Этот холод отрезвлял и возвращал к реальности.

Балконная дверь сбоку распахнулась.

– Почему вы стоите на ветру? – услышала я голос лорда Грэмта.

– А вы почему не обедали и не ужинали? – спросила у него, не поворачиваясь. – Избегаете меня?

Он молчал. А значит, я угадала.

– Стоило ли тащить меня в такую даль и запирать в своём замке, чтобы обращаться со мной подобным образом? – повернулась к нему и встретилась с внимательным взглядом. Сейчас это был уже не тот разбитый и безжизненный лорд Грэмт, которого я видела в подземной нише. Что-то особенное было в его глазах, когда он смотрел на меня.

– Я думал, моё общество вам противно, – сказал он вкрадчиво, будто был не уверен, стоило ли вообще отвечать на этот вопрос.

– Нет, – усмехнулась я в ответ, – вы думали совсем о другом. Хоть я и не понимаю пока ваших мыслей. – Помолчала. – О чём же вы думали на самом деле, Алан?

– О том, что моё общество вам противно, – повторил он, но на этот раз фраза звучала иначе. Она отражала не моё к нему отношение, а его чувства по этому поводу. Его задевало моё поведение.

Мои губы дёрнулись в непроизвольной улыбке. Я радовалась, словно ребёнок удавшейся шалости. Всё это время я отчаянно старалась пробиться через каменную скорлупу, закрывавшую лорда Грэмта от мира, и теперь с трудом верила, что мне удалось.

– Мне больше не противно, – сказала, глядя на него из-под ресниц и ловя каждую перемену в его лице. Удивление. Сомнение. Грусть. Таким Алан Грэмт нравился мне намного больше. – Но это не значит, что вы меня не раздражаете, – добавила, всё так же наблюдая за реакцией. Лицо лорда Грэмта застыло в непонятной гримасе, черты распрямились – он снова начал покрываться каменной чешуёй. – Давайте завтра погуляем по саду, – предложила ему и одарила улыбкой.

Как я и ожидала, он снова начал оживать. Вот теперь – сейчас – мне казалось, что я почти нащупала разгадку происходивших с ним метаморфоз.

– Давайте завтра погуляем по саду, – предложила ему и одарила улыбкой.

Как я и ожидала, он снова начал оживать. Вот теперь – сейчас – мне казалось, что я почти нащупала разгадку происходивших с ним метаморфоз.

– Я буду… – он замолк и задумался. – Я буду рад, – наконец выдохнул с таким облегчением, будто моё предложение избавило его от неподъёмного груза.

И я ощущала этот груз. В каждом его жесте. В каждом взгляде. В напряжённой позе. Словно на плечах его были камни. Груды, горы камней. И мои укоры, издёвки – каждый раз добавляли этой груде веса. И вместе с противоречивыми улыбками расшатывали её.

«Пусть», – думала я. – «Пусть качается. Однажды она обязательно рухнет. Рассыплется. Не облегчённым вздохом, но грохотом и обломками». – То сострадание, которое вопреки своей воле начала я испытывать к лорду Грэмту, нагнало меня. Зажало в угол.

Да, в Эргейбе ждал меня Оливер. И я обязательно вернусь к нему. Но сначала… Сначала я должна попытаться освободить лорда Грэмта из этой каменной ловушки. Мне невозможно будет жить дальше, зная, что я оставила его одного под этими холодными камнями. Позволила им окончательно придавить его к земле.

– Тогда до завтра, – улыбнулась ему и не без удовольствия заметила, как вспыхнул его взгляд.

Насколько же обманчивой была холодность, которой он одаривал меня до этого. Возможно, лорд Грэмт и сам того не понимал. Зато я теперь видела это отчётливо: в душе каменного лорда возможно было разжечь огонь.

Утром моя юная камеристка под скептичным взглядом госпожи Гийер помогла мне одеться. Надзирательница, хоть и недовольная моим выбором помощницы, молчала и даже не отпускала свои язвительные замечания. Вела себя Лукреция столь снисходительно потому, что наряд я выбрала из тех цветастых и довольно открытых платьев, которые в дорогу собирала она сама.

Светло-голубой шёлк облегал мою фигуру, ниспадая почти до пола. Полукруглый вырез на груди не был вызывающим, но показывал достаточно, чтобы привлечь взгляд мужчины. Той же цели служила и подвеска в виде капли из белого золота с крупным изумрудом в центре. Такие же изумруды блестели и в моих серьгах.

Я знала, что такой наряд заставит дрогнуть даже замёрзшее сердце лорда Грэмта. Особенно когда это платье и украшения так сочетались с моими зелёными глазами и рыжими локонами, которые я решила сегодня не укладывать в сложную причёску. Лишь велела Кэт убрать назад крайние пряди, чтобы в случае ветреной погоды они не лезли в глаза.

Оценив мой наряд, надзирательница кивнула одобрительно и подала мне меховую накидку. В этом жесте сквозило не добротой, а расчётом: прогулка не удастся, если я замёрзну, едва выйдя в сад.

– Хотя бы сегодня ничего не испорть, – наставляла она, когда мы выходили из комнаты.

Я с силой сжала кулаки, уговаривая себя не поддаваться на её провокации. В тот миг намерения Лукреции казались мне противоречивыми. Будто она специально пыталась вывести меня и отправить на прогулку в ужасном расположении духа. Чтобы лорд Грэмт окончательно закаменел и самолично вернул меня в Эргейб.

– Не испорчу, – процедила я сквозь зубы и едва успела сменить своё хмурое выражение лица на улыбку, когда в коридоре почти столкнулась с женихом.

:Алан Грэмт:

Солнце. В моём доме этим утром взошло солнце. Ярко-рыжие локоны ниспадали на нежно-голубое платье. Я боялся дышать. Казалось, стоит мне шелохнуться, и это голубое платье так же, как и небо над моим замком, затянет серая хмарь. И солнце потускнеет. Превратится в едва заметный свинцовый диск за густыми, бурливыми тучами.

Нет. Нельзя. Нельзя этого допустить.

– Доброе утро, Алан, – голос Эмили, непривычно дружелюбный, рассеял окутавший меня страх. – Что-то не так с моим нарядом? – она неуверенно провела рукой по подолу.

– Нет, – проговорил охрипшим голосом. – Он великолепен.

Эмили вновь улыбнулась, но уже не так лучезарно и, поколебавшись немного, направилась к лестнице, оставляя рядом с собой достаточно места для меня.

Мы шли так близко, что наши руки почти соприкасались. И мне нестерпимо хотелось изничтожить разделявшее нас расстояние. Да. Мне – хотелось. Непривычно, пугающе, но теперь это случалось со мной чаще. Едва отступало ледяное оцепенение, и душу охватывал жар. Мучительный. Нестерпимый.

Как вчера на балконе. Хрупкое тело Эмили, закутанное в плащ. Её дрожь на ветру. Это зрелище породило во мне настоящую муку. Мне вдруг захотелось прижать к себе эту хрупкую, но в то же время сильную девушку. И согреть её тем жаром, который она во мне пробуждала.

Но теперь, когда мне знакомо было это ощущение тепла, оцепенение приносило с собой ещё больший холод. Он проникал в самое сердце. И казалось, что однажды оно остановится. Закаменеет окончательно.

Моя надежда, моя солнечная Эмили Мунтэ, легко превращалась в ледяное проклятье. Была для меня и пробуждением, и вечным сном. Одно её слово – и я каменел. Один её взгляд – и я оживал. Пытка, от которой я не в силах был отказаться.

Во время завтрака мне с трудом удавалось сосредоточиться на еде. Я не мог отвести от Эмили глаз. Будто ждал, что она вот-вот станет прежней. Хмурой и несчастной. Моей заложницей, а не невестой. Но она, поймав мой взгляд, отвечала на него улыбкой. Тёплой и открытой. В те мгновения в груди вновь разливался жар. Наваждение.

– Вы же помните о прогулке? – спросила она настороженно, поднимаясь из-за стола.

Помню ли я? Это всё, о чём я мог думать и прошлой ночью, и этим утром. Но в ответ лишь кивнул и предложил Эмили опереться на мою руку. Она застыла в нерешительности, будто подбирала слова, чтобы отказаться. И в моей груди начало холодеть.

«О Твердыня, только не сейчас», – умолял я мысленно.

Эмили сделала шаг и положила руку на моё предплечье. Холод отступил.

– Алан, просто доверьтесь мне, хорошо? – прошептала она, придвинувшись совсем близко.

Мою спину обжёг недовольный взгляд госпожи Гийер. Гувернантка шла за нами вездесущей тенью. Меня обуревало желание немедленно отправить её обратно в Эргейб, рискуя при этом вызвать гнев лорда Мунтэ. Зачем он выбрал именно её в сопровождающие?

Мы наконец оказались в саду, и Эмили, прикрыв глаза, с блаженством вдохнула запах оранжевых чайных роз.

– Надо было прийти сюда раньше, – она распахнула глаза и улыбнулась мне настолько ярко, что окружавшие нас розы потускнели. А ведь несколько дней назад я думал, что никогда не удостоюсь подобной улыбки.

Позади зашуршал гравий – госпожа Гийер подошла чуть ближе, вызывая во мне очередную волну раздражения.

Позади зашуршал гравий – госпожа Гийер подошла чуть ближе, вызывая во мне очередную волну раздражения.

– Погода ветреная, – обратился я к ней. – А вы так легко одеты. Не хотелось бы, чтобы эта прогулка закончилась для вас простудой. Думаю, вам лучше укрыться вот в той нише, – показал на овальное углубление в стене, в котором была установлена скамья. – Оттуда весь сад как на ладони.

Судя по сдвинутым к переносице бровям гувернантки мой намёк она поняла. С подозрением покосившись на Эмили, выдавила с притворной учтивостью:

– Пожалуй вы правы. Лучше подожду в нише.

Эмили радостно выдохнула, когда госпожа Гийер, развернувшись на каблуках, направилась в противоположную сторону. Я тоже с трудом утаил облегчение.

– Теперь мы на наконец можем поговорить. Алан, – обратилась ко мне Эмили, – скажите, почему вы выбрали именно оранжевые розы? – она обвела взглядом окружённую цветами дорожку.

– Они помогают не забыть.

Несколько долгих секунд между нами висело молчание.

– О чём? – спросила Эмили непонимающе.

– О том, какого цвета солнце, – поначалу мой ответ её удивил, но вскоре в её глазах вспыхнуло понимание. – Мне редко удаётся выезжать за пределы Флуэна. А тут, – взглянул на свинцовое небо, – здесь солнца не увидишь.

Эмили кивнула, погрустнев. И её грусть, подхваченная ветром, принесла ненавистный мне холод. И чувство вины. Если бы не я, ей бы не пришлось тосковать о солнце. Она могла бы наслаждаться им в Эргейбе каждый день.

Её внимательный взгляд стал откровенно хмурым.

– О чём бы вы сейчас ни думали, прекратите это немедленно, – предупредила она грозно. – У вас снова напряглись плечи и закаменело лицо. Мне не нравится, когда вы… такой.

– И мне это не нравится тоже.

– Тогда сопротивляйтесь! – она дёрнула меня за руку и повела глубже в сад. – Иначе я ни за что не поверю в вашу искренность. Боритесь, Алан.

Бороться… Казалось, я уже забыл, как это. И зачем?

– Боритесь вместе со мной, – прошептала Эмили смущённо. – И мы обязательно победим.

Вместе… Мы…

Мысли понеслись вихрем. Закрутились и перемешались окончательно. Слова Эмили, такие понятные и простые, казались мне величайшей загадкой. И никак не укладывались в голове.

– Вы не ослышались, – сказала она, подводя меня к одной из ниш со скамейкой. – Я буду бороться вместе с вами. Думаю, вы всё-таки не безнадёжны. – Она присела на скамью, и я молча последовал за ней, по-прежнему пытаясь осознать услышанное. – Но сначала мне нужно понять вас, Алан, – её рука легла на мою.

Сердце гулко ударилось о рёбра, разгоняя по венам кровь. И мне вдруг стало всё равно, почему наш разговор повернул в это русло и что всё это значило. Лишь бы её слова были правдивы.

– А вам нужно понять меня, – она вздохнула. – Не хочется вас обманывать. Даже если вы… поправитесь, мне всё равно нужно будет вернуться в Эргейб.

Дурак! Какой же я дурак. «Мы» и «вместе» не могло и не может быть правдой. Как и не может относиться ко мне. Я обманул себя сам. Придумал какую-то надежду.

Отдёрнув руку, резко поднялся со скамьи. Сердце до этого колотившееся в груди, начало замедляться. Обострённые чувства вновь немели. Но на этот раз я с радостью приветствовал оцепенение. Так я хотя бы не буду чувствовать боли. Так смогу стерпеть это унижение.

– Алан, не надо, – Эмили потянула меня за рукав, но я не поворачивался. Ждал, когда боль отступит и вернётся привычный холод. – Я всего лишь хотела быть с вами честной.

– Честной?! – сорвалось у меня с губ. – Разве честность и порядочность – для вас не пустые слова? – холод во мне сменился огнём. Кровь кипела.

– Зачем вы так? – Эмили разжала пальцы и отпустила край моего рукава. – Вас беспокоит то, что… случилось в Эргейбе? – спросила она сдавленным голосом.

И волна гнева, накрывшая меня секунды назад, схлынула, оставляя после себя горькое сожаление. Я не хотел её обижать. И не хотел говорить ничего подобного. Совсем не это имел в виду.

– Если уж мы решили быть честными, – произнёс, опустившись рядом с ней на скамью, – то «случившееся в Эргейбе» мне неприятно. Но это не значит… – с досадой покачал головой, коря себя за сказанное, – что я осуждаю вас, Эмили. У вас, наверно, были на то причины. Просто мне это… неприятно.

Она усмехнулась.

– Причины… – шепнула, будто дивилась этому слову. – Может, они и были. Но если вы ждёте, что я начну посыпать голову пеплом и каяться, то зря. Что случилось, того не изменишь. Ни раскаянием, ничем. – Она замолчала и, опёршись спиной о холодную стену, перевела взгляд на несущиеся над замком тучи. – Расскажите мне кое о чём, Алан, – попросила она, вздохнув.

– О чём?

– Нет, – покачала она головой. – Сначала пообещайте, что расскажете.

Эта простая и детская уловка показалась мне настолько забавной, что я, не подумав, согласился.

– Ну смотрите, вы дали мне слово.

– Так что вы хотели узнать? – у меня вдруг появилось дурное предчувствие.

– Расскажите мне о своём проклятии.

Не стоило так бездумно соглашаться на эту затею.

– Вы обещали мне, – напомнила Эмили требовательно. Её рука вновь легла на мою. Возможно, этим она хотела приободрить, но вместо того снова повергла меня в смятение.

Мой взгляд невольно переместился на другой конец сада, где в точно такой же нише восседала госпожа Гийер. Если гувернантка узнает, что за напасть меня постигла, станет ли она с такой же радостью подталкивать свою подопечную к браку? Хотя я уже давно заметил, что кого-кого, а госпожу Гийер счастье Эмили волновало в последнюю очередь.

– Только если это останется нашей с вами тайной, – ответил, взвесив, насколько было возможно, поступок, который собирался совершить. Во всём королевстве была лишь пара людей, кому я решился открыться сам, да ещё пара, кому доверился мой отец перед смертью. Что ж, сегодня о моём горе станет известно ещё одному человеку.

– Клянусь, что никому и ни за что не расскажу, – в голосе Эмили не было и следа сомнения. И я верил ей. Хотел верить.

– Будь по-вашему, – выдохнул, готовясь рассказать историю своего оцепенения. Оно началось почти в тот же миг, когда я появился на свет. Но первые солнечные лучи застали меня ещё свободным от проклятия.

– Что вы знаете об утере Благословения Твердыни? – спросил я у Эмили, не отрывая взгляда от её сосредоточенного лица. Напряжённых губ. Залёгшей меж бровями морщинки.

– Утере? – переспросила она. – Но как его можно потерять?.. – она осеклась. Понимание и неверие отразились в её глазах.

– Ну, вот вы уже и знаете, как это можно сделать. И наверняка начали догадываться, что со мной приключилось.

– Но кто стал бы?..

– Моя мать, – теперь, когда оцепенение ненадолго отступило, слово «мать» отдавалось в сердце тягучей болью. Застарелой, но не пережитой. У меня когда-то была «мать», которую я не знал. И то стало её собственным выбором. – Она была странствующей берегиней земли.

– Была?

Вопрос царапал слух и разъедал душу. Вместо ответа, я переспросил:

– Что вы знаете об утере Благословения Твердыни?

«Об утере того, на чём зиждется сила лордов», – добавил мысленно.

– Его нельзя потерять, – ответила Эмили шёпотом. – Только берегиня может забрать его ценой собственной жизни.

– Да, ценой жизни, – слова давались тяжело, в горле пересохло. – Потому что призвание этерры отдавать, а не отнимать. Только особая нужда может заставить её вмешаться и забрать у эрра Благословение. Без него – лорд не может пользоваться силой Твердыни. Не может отдавать её Древу. Не может поддерживать жизнь на собственных землях. Без него он становится изгоем, как я.

Эмили молчала. Долго.

– Неужели ваша собственная мать забрала у вас Благословение?

И снова глухая, саднящая боль.

– У меня и у отца – у нас обоих. Видите ли, отец был ужасным эгоистом…

– Так вот в кого вы пошли, – перебила Эмили и тут же смущенно замолкла.

– Видимо, – согласился я. – Отец полюбил берегиню. Вы же знаете, что Орден обязывает их продолжать род? Из их дочерей растят этерр, а из сыновей – этерреев. Мне суждено было стать одним из них. В том нет ничего необычного. Отцы многих берегинь и служителей были лордами – так преумножается сила Твердыни. После зачатия этерра обязательно должна вернуться в Орден. Рожать и растить детей вне его берегиням строжайше запрещено. Если такой ребёнок будет найден, его немедленно предадут земле. Но когда мать забеременела и должна была уйти, отец отказался её отпустить. Опоил, устроил тайное венчание и запер в замке. Она до последнего надеялась сбежать, но не смогла. И тем самым предала свой Орден и нарушила клятву этерры. Её ненависть к отцу была так сильна, что она не пожалела жизни ради наказания для него. Умерла, чтобы он страдал, видя, как погибают его земли и как мучается его сын.

– Она поступила так с вами из-за ненависти к вашему отцу? – переспросила Эмили ошарашенно.

– Может, не только к нему, – мои слова пропитались горечью. – Должно быть, она ненавидела и меня тоже. Своего сына, рождённого в грехе вне Ордена. Иначе бы разве она поступила так со мной?

Эмили отвернулась и не ответила.

Что ж, её отвращение ко мне было объяснимо. Постигшая меня кара хуже любого проклятья. И моё признание уже пролегло между нами пропастью. Даже если бы я захотел, не смог бы отказаться от сказанного.

Тихо, едва слышно Эмили всхлипнула. И в моей душе всё перевернулось.

– Вы плачете? – я не мог в это поверить. Моя собственная мать прокляла меня и не проронила обо мне ни слезинки. Так почему же кто-то другой стал бы обо мне плакать?

– А ваши дети? – спросила она охрипшим голосом, так и не поворачиваясь. Её плечи дрожали. – Они тоже?..

– Благословение передаётся по наследству. А мне нечего им передать…

– Но если ваша супруга?..

– Будет дочерью эрра? – спросил усмехаясь. – Даже если бы, помимо вашего отца, нашёлся какой-то другой эрр, готовый отдать свою дочь замуж за Каменного лорда, это бы ничего не изменило. Утеря Благословения ложится на весь род.

– Мой отец знал? – голос Эмили дрожал.

– Да.

– Тогда почему?..

– Его поступок даже мне пока не до конца понятен.

Эмили сложила руки в замок и сжала их так сильно, что костяшки пальцев побледнели. Потом, глубоко вздохнув, она повернула ко мне заплаканное лицо. Слёзы уже не текли, но глаза были красными и блестели.

– Всё это… не понятно мне, – сказала она таким мятежным тоном, что мне вспомнилась наша первая встреча. Когда на смотринах разразился жуткий скандал. На Эмили смотрели с откровенным презрением, а она стояла, расправив плечи и гордо подняв подбородок. – Что отнято одной берегиней, не может вернуть другая. Им запрещает это клятва, данная Твердыне. А значит, утерянное Благословение не вернуть, но вы же… – она замолкла.

Её сомнения были мне понятны. То, что происходило со мной в последнее время, отличалось от прошлых лет. Никогда раньше я не испытывал столь ярких чувств. Будто во мне боролись двое. Один – лишённый Благословения, другой – получивший его. Но кто победит? И кто из них я?