Глава 38

– Где малыш? Покажите ребенка… Куда его забрали? – Поля шепчет это с каким-то надрывом, и я понимаю, что мне нечего ей сказать, потому что я и сам ни хрена не знаю. – Его отнесли вытереть. Чтоб красивым ты увидела его. – Нет, вы врете! Обманываете меня снова! Он не плакал! – Плакал, сейчас его закутают и принесут тебе. Поль, все хорошо, все… Полин? Поля! Она сначала вроде слушает меня, а после затихает, даже реветь перестает, и я охреневаю, когда вижу сбоку, как ее датчики начинают все пищать просто как сумасшедшие. – Полина? Поля-я-я! – На выход. Вы уже ничем не поможете. Меня кто-то выводит из операционной, и я просто остаюсь ждать в коридоре, не понимая, что происходит. Ребенка забрали, и он не кричал, а Полина… она просто отключилась. *** Я помню прохладную операционную и что сильно ревела. Меня посадили на столе и сказали обхватить колени руками, согнуться и сделать выдох, а после я почувствовала, как в спине что-то сильно жжет. Это была анестезия, после которой я перестала чувствовать половину тела. Я не ощущала ног и не могла двигать пальцами. Казалось, что меня парализовало, и, испугавшись этого, я почувствовала спазмы в горле и начала задыхаться. Мне что-то быстро вкололи, но меня так сильно колотило, что я никак не могла успокоиться, хоть и сама понимала, что нужно смириться. Никаких естественных родов у меня не будет. Она разрежут мой живот, но, если так, хорошо. Главное, чтобы ребенок выжил, потому что я не чувствовала его шевелений с момента, когда была последняя схватка дома. После того живот стал просто каменным, и я до дрожи боялась, что с малышом что-то не так. Меня положили на стол, над животом протянули высокую ширму, а после я услышала его голос. Князь. Мне казалось, что это просто видение, но нет. Вскоре я увидела его зеленые глаза. Большая часть лица скрыта маской, но глаза… он так смотрел на меня. Обеспокоенно и серьезно. Я не могла шевелиться, но Александр был рядом. Все это время он гладил меня по волосам и успокаивал. Говорил, что все будет хорошо, пока я ждала заветного крика малыша и не слышала его. В какой-то момент живот прострелило жгучей болью. Я буквально ощутила на себе скальпель. Как таковой боли не было, но я чувствовала, что там, за ширмой, хирурги уже достают ребенка, и это, мягко говоря, не самое приятное чувство. В тот же момент я заплакала и увидела, что Александр убрал от меня руки и отошел на шаг. Он стал очень бледным, и какая-то из медсестер предложила ему выйти, но он отказался и снова подошел ко мне. Его глаза блестели, и он стал рассказывать мне что-то про ребенка, про кроватку и вещи, про то, как Фаина будет ждать нас с больницы. Я почти не слушала, я просто смотрела в его зеленые глаза, окутанные густыми черными ресницами, и старалась не думать о том, как мне больно и что я сейчас на операции, а после… я поняла, что достали ребенка, врачи начали коротко переговариваться, но крика малыша я не услышала. Я быстро поняла, что что-то не так, потому что Александр тоже притих и смотрел то на врачей, то на меня. Он боялся. Я видела этот страх в его глазах. Ему не было все равно на ребенка, и это было хорошо. Пусть хотя бы его любит, а не меня. Мне стало дурно от этой тишины без крика малыша. Мой самый страшный кошмар сбылся. Я не смогла родить живого ребенка. Он вообще не кричал. Его куда-то забрали, я увидела, как дрожат руки Александра, которыми он пытался меня успокоить, а после… мне стало плохо, и я просто отключилась. *** Я не знаю, сколько времени сижу под операционной. Двигаться не могу, я ни хрена, блядь, не могу. Никто оттуда не выходит, а я все глаза Полины вспоминаю и как она просила спасти ребенка. Так, будто прощалась. Не слушала она меня почти. На меня просто смотрела с какой-то дикой тоской и болью невыносимой. Что с ребенком? Я не знаю. Нет никаких новостей, и никто из операционной до сих пор не вышел. В голове бардак, собраться никак не получается. Климов сдох, да вот только не верится мне, что он сам смог бы в душе повеситься. Никто так не делает, тем более он. На хрен ему было все это время по заграницам петлять, если так быстро решил счеты с жизнью свести? Не сходится, и я так и не получил того, чего хотел. Телефон разрывается. Мать ее звонит уже пятый раз подряд, а я не хочу с ней говорить, потому что мне нечего ей сказать, я сам ни хрена не знаю. Отключаю вызов, но уже через минуту телефон снова гудит, и на дисплее я вижу “Рожден”. – Не до тебя сейчас. Позже набери! – Александр Григорьевич… подождите. Есть новости, – каким-то глухим голосом говорит Рожден, тогда как я сильнее сжимаю мобильник в руке. – Какие? – Мать Полины встречалась с каким-то мужиком. Мы вели ее издалека на всякий случай, как вы и просили. – И? Меня это должно заботить? – Она искала Полину. Сначала по друзьям, потом в университете спрашивала, а после… – Что после? – Она встретилась с каким-то Павлом Никитиным. Мужик пятидесяти лет. Мы его полностью пробили, и тут это… Нашли, что у него одна ДНК с Полиной. Совпадение 98 процентов. Это ее родной биологический отец! Мать, видимо, беременной за Климова вышла. Полина родилась семимесячной, но, похоже, она родилась доношенной, просто мать ее там карты перетасовала быстро. Она не родная дочь Климова! Вы слышите? Полина не родная его дочь! Мне кажется, что телефон в руке сейчас треснет. Этого просто не может быть. Отключаю вызов и немигающим взглядом смотрю на фотку Климова. А после на фотку Полины. Они не похожи. Ни хрена и ни в чем. Вот почему Климову было плевать на его дочь. Потому что она не его родная и он об этом знал. Знал, сука, и наслаждался тем, что я, как последний уебок, мучил совершенно чужую ему девочку… Все это время. Полина не имеет к нему никакого отношения. Совсем. А что сделал я? Похитил ее со свадьбы, трахал ее, как зверь, удерживал дома, насильно сделал ребенка и грозился ее убить. Я пугал ее и шантажировал, а Полина терпела. Еще и прощения просила сегодня снова. За то, в чем не виновата. Не виновата, блядь, ни в чем! Мне кажется, что голова сейчас треснет, просто разорвется на куски. Я поднимаюсь и обхватываю виски руками, до боли сжимаю. Что я наделал… Что я, блядь, наделал? Ведь нет у Полины никакой вины предо мной! Чужой ребенок, она не его дочь, ЧТО Я НАТВОРИЛ?! Провожу руками по лицу, и в тот момент дверь операционной открывается. – Идите за мной. Медсестра проводит меня в какую-то отдельную палату. Охреневший от этой новости, я только и могу, что тупо выполнять все, что она мне говорит. – Снимите рубашку и ложитесь на кровать. Делаю, что велит. Похоже, они кровь для Полины будут у меня брать, и я подтягиваю рукав рубашки, однако я ошибаюсь. На хрен им сдалась моя кровь. В палату входит та самая медсестра. У нее в руках крошечный комок, обернутый в простынку. Он пищит, как котенок. – Так, папочка, берите ее. Осторожно. Держите головку. Вот так. Она хочет тепла. Подходит и укладывает это мяукающее существо мне на грудь. Оно крошечное и голое, такого нежного персикового цвета. Я едва хватаю воздух, даже пошевелиться боюсь. Мою руку кладут ребенку на спинку, и ладонь моя будет крупнее этого комка. – Она? В смысле “она”? В голове какой-то туман, я только и могу, что едва дышать и смотреть на этого малыша. Крошечного и крупно дрожащего на моей груди.