Глава 12. Лукреция и Белый Доорн

После Анна и Влад лежали, тесно прижавшись друг к другу, отдыхая после долгой любви. Прохладный воздух остужал их разгоряченную кожу, рука Короля покоилась у Анны меж ног, накрывая ее лоно, и девушка, переводя дух, удобнее устроившись в шуршащем белоснежном белье, замирала от счастья, потому что самая небывалая ее мечта сбылась. Король спал, обняв ее и прижавшись губами к ее плечу, и Анна, слушая его ровное дыхание, обмирала и тихо улыбалась в полумраке, боясь вспугнуть томную тишину.

И в это же самое время, в подвальной промозглой сырости, в мастерской аптекаря, заливаясь слезами от злости, металась Лукреция, отыскивая среди своих склянок какой-то неведомый порошок.

Испуганная ее неожиданным взрывом Бьянка тихо и смирно сидела в углу. Раньше она никогда не видела, чтоб Лукреция бранилась и уж тем более плакала. На все выпады в ее сторону Лукреция реагировала сдержанно, неизменной кривой ухмылкой, и, пожалуй, парой капель какого-нибудь отвара в бокальчик остряку, отважившемуся оскорбить ее нежные чувства. Наутро остряк покрывался коростами, или у него вылезали все волосы, или живот мучил несчастного неделю, а то и больше — все зависело от степени его вины. Случалось и такое, что враги Лукреции в один прекрасный день просто не просыпались — и притом день этот наступал так нескоро, что о ссоре с нею все уже забывали. Вот поэтому Лукреция в последнеевремя никогда не ввязывалась в дуэли — большинство ее Доорнов были отравленные ею недоброжелатели. Или же заказанные неугодные мужья и жены, словом, компания разношерстная. Раньше, когда ее не сопровождала компания ее грехов, Лукреция не прочь была подраться, и даже побеждала. Но когда грехи ее стали слишком очевидны, присмирела и в драки не ввязывалась.

Бьянка была красива, необычна и легкомысленна. Ею пленялся всякий — и почти каждый, — и она могла себе позволить выбирать среди знатных и богатых красавцев. Лукреция — нет. Она была далеко не так привлекательна и изысканна, как сестра, младше нее на пять лет и совершенно равнодушна к нарядам и украшениям. Ей недоставало живости и лукавства, каким Белая из Рода Воронов пользовалась преотменно, зато чрезмерно было злого ехидства, язвительности и ироничности, кои на своей шкуре испытали все, кто отваживался к девушке посвататься. Все изощренные издевательства, которые Лукреция устраивала своим потенциальным ухажерам, были весьма обидны и даже небезопасны, и потому скоро о ней — как о девице на выданье, позабыли и с подобными глупостями не приставали. А еще, в отличие от Бьянки, Лукреция действительно любила Короля. И, вероятно, оттого она и пряталась за толстой броней насмешливости.

Она не просто любила Короля — она боготворила его и потому прощала ему все, не прекращая восхищаться им. Захотел Бьянку? Но ведь ее все хотят. И как можно отказать Королю, если он что-то хочет? Он непременно должен получить желаемое!

Женится на другой?

Ну, разумеется, он должен жениться, чтоб спасти себя!

У Лукреции не возникало даже тени ревности, когда она видела, как Король целует Бьянку. Бьянка да, ревновала. Она дула губы, топала ножкой и едва не плакала, если узнавала, что ночью Король был у ее сестры и спал с нею — о, об этом знал абсолютно весь замок, потому что Лукреция так вопила, что казалось, будто за нее взялись Королевские мучители.

А Лукреция в объятьях Короля просто захлебывалась слезами счастья и не могла внятно вымолвить и слова от объявшего ее экстаза, потому что ее божество касалось ее. И если б он просто сидел с нею рядом и держал ее за руку, реакция Лукреции была бы точно такая же.

Она была одержима Королем.

Он был ее первым и единственным мужчиной — и, вероятно, единственным вообще, кто доставил ей какое-то приятное чувство. Обучаясь на лекаря, Лукреция была привычна к муштре и побоям, розга учителей не раз оставляла кровавые полосы на ее ладонях, и что такое подчинение девушка знала не понаслышке.

Но оказавшись обнаженной перед Королем в первый раз, она почувствовала себя абсолютно беззащитной и беспомощной, настолько слабой и уязвимой, что, казалось, любое дуновение ветерка убьет ее.

Но это был Король; отказать ему было невозможно, и девушка покорно сняла с себя одежду под его взглядом, что тогда для нее было равно восхождению на плаху и добровольному самосожжению. Люди без кожи чувствуют себя уверенней и лучше, чем Лукреция ощущала себя тогда, обнаженной, перед Королем.

Она готова была к любому повороту событий. Она готова была к унижению и к чудовищной боли, потому что именно это проделывали с нею люди, имеющие над нею власть. Строгие родители и муштрующие ее учителя. Те, кто учили ее беспрекословному подчинению.

Король имел над ней в три раза больше власти, и Лукреция, отдаваясь ему, думала, что не выживет. Думала, что он раздавит, уничтожит ее, потому что никто больше и сильнее не властвовал над нею.

Но вот чудо — свою власть Король использовал вовсе не для того, чтобы измучить ее. Невероятно; после первой боли Лукреция вдруг ощутила неведомое ранее ей приятное чувство. Король брал ее — и до ее разума доходило, что всю свою силу и власть он использовал для того, чтоб принести ей не страдания, а удовольствие. Лукреция разрыдалась, обхватив его ногами и руками, прильнув к нему сильнее, чем к родной матери в тот миг, когда та утешала ее, а Король стирал ее слезы поцелуями, приняв их за нервозность девственницы.

И каждый раз теперь Лукреция, обнажаясь перед Королем, подспудно ожидала предательства и боли, но неизменно получала блаженство — это ли не чудо!? Король был единственный, кто не причинял ей боли никогда.

Но, разумеется, никто этого не знал.

И именно поэтому Лукреция никак не отреагировала на известие о женитьбе Короля.

Женится? Но он должен спасти себя!

О невесте его, как о живом человеке, Лукреция не думала вообще — тем более, что Бьянка, перестав дуться, выболтала секрет юной Королевы. Та, вроде как, была совсем безмозглой, просто живая кукла для утех, не более.

Король будет спать с нею? Но если он так хочет, ему не должен никто перечить!

Однако, юная Королева оказалась совсем не сумасшедшей. Одного взгляда Лукреции было достаточно, чтобы обострившимся звериным чутьем понять — она вовсе не такая, как Бьянка, не пустое место. Король смотрел на нее иначе, не так, как на всех прочих женщин. Лукреция увидела это, поняла, почуяла, унюхала. От юной Королевы пахло им — Королем. Он трогал ее; он касался ее. Он спал с нею — и после этого не потерял к ней интереса, а только наоборот, еще больше пожелал ее.

И дерзкий ответ Королевы… Лукреция, услышав в ответ спокойную, холодную колкость, услышала, как Король рассмеялся. Смех его был тише шелеста крыльев бабочки, но он громовым эхом отозвался в сердце Лукреции.

Такой боли, какую причинил ей этот нечаянный, вспорхнувший с уст Короля смешок, ей не причинял никто и никогда.

Лукреция разрыдалась — но не от едких слов юной Королевы, а именно из-за Короля, который впервые в ее жизни уколол ее, сделал больно, и тем самым пал с пьедестала, на который она сама его возвела. А когда рушатся идеалы… это больнее всего.

Но сама Лукреция не поняла этого; и слезы свои она приняла за обиду именно на Королеву.

Мечась по своей лаборатории, Лукреция рыдала и выдумывала самые страшные кары для Королевы. Ей казалось, что если ее устранить, если лишить ее красоты или вовсе убить, то Король будет прежним. Он уже не станет смеяться над ее злыми шутками, и тогда не будет так мучительно больно на сердце…

— Я, — рычала Лукреция злобно, отыскивая склянку с плотно притертой крышкой, — отравлю ее! Она будет умирать медленно, о-о-о, как она помучается! Сначала у нее отслоятся ногти, потом выпадут волосы, потом…

— Потом она займет место среди твоих Доорнов, — заметила Бьянка, — и если кто-нибудь узнает… Если однажды тебе вдруг придется защищаться, и кто-нибудь увидит среди твоих Доорнов Королеву, худо тебе придется. Король, может, простит тебе всех прочих, но Королеву — нет.

Лукреция, до этого момента возящаяся в темном углу, громыхавшая колбами и бутыльками, вдруг затихла. Затем появилась на свет, зареванная, с опухшими глазами.

— Ты права, — быстро ответила она. — Так нельзя! Это слишком просто для нее и опасно для меня!

Лукреция метнулась к столу, заваленному фолиантами, принялась перебирать книги, отыскивая в них ответ и рецепт мести.

— Успокойся, — проговорила Бьянка. Слова давались ей с трудом, она сама дрожала от страха, но острая реакция сестры, которая казалась ей раньше невозмутимее камней. — Забудь о ней. Этот орешек тебе не по зубам. По крайней мере, не сейчас. Давай потом… потом придумаем что-нибудь.

— Потом?! — выкрикнула Лукреция. Глаза ее были совершенно безумны, она оставила свои лихорадочные поиски и уставилась на сестру, совершено по-птичьи вывернув голову. — Когда потом? Когда она еще раз унизит нас, заставив его смеяться?.. Он смеялся над нами.

— Пусть лучше смеется, чем… — Бьянка замолкла, осеклась. Но Лукреция не замечала, что сестра трясется от ужаса и глотает слова признаний, готовые сорваться с ее уст.

— Он не будет смеяться надо мной!

Голос Лукреции сорвался в болезненный крик, она закрыла лицо, скрывая горькие слезы, которые будто бы копились всю ее жизнь, а теперь будто готовы были пролиться все разом.

— Не сильно-то он и смеялся, — сухо ответила Бьянка. Дрожь все еще била ее.

— Мне это не важно, — ответила Лукреция, отнимая ладони от лица. Глаза ее, заплаканные и покрасневшие, были совершенно безумны. — Я придумала! Я придумала!

— Да неужели, — сердито буркнула Бьянка.

— Я отдам ее Белому Доорну! — выкрикнула Лукреция с совершенно невменяемым, счастливым выражением лица. — Он придет за нею и сделает ее своей! И я тут буду совсем не причем!

Бьянка от сказанного сестрой переменилась в лице.

— Ты с ума сошла? — только и смогла шепнуть она. — Серый Бражник?!.. Ты еще Двуглавого призови!

Белый Дооорн был такой же легендой, как и Двуглавый Ворон с той лишь разницей, что Ворона все старались забыть и не призывать, а Белого Доорна, или Серого Бражника видел каждый, кто хоть раз ночью был в королевском саду.

Чей это был Доорн — никто не знал. От чего или от кого он охранял Короля и его замок — это тоже было неведомо, да только каждый вечер, стоило над самой высокой башней вспыхнуть самой яркой звезде, он объезжал весь королевский сад на белом скакуне. Его долгий шлейф развевался за ним туманом, рвался белыми лентами, путался меж черных стволов деревьев. И не было ни единого человека на свете, которого не взял бы себе Белый Доорн, если пожелал бы.

— Я поймаю Бражника! — с торжеством произнесла Лукреция. — И он заберет себе Королеву!

Бьянка от ужаса даже дышать перестала.

— Ты с ума сошла! — прошептала она. — Связываться с чужими Доорнами… Зачем тебе дуэль непонятно с кем? А если это Доорн самого Короля? А если Король явится и вступит с тобой в драку?! Ты просто сошла с ума! Ни один мужчина в мире не стоит того, что ты задумала!

— Ни один не стоит, — повторила вслед за сестрой Лукреция. — А Король — стоит.

— Нет, о, нет! Лучше свари ей отравы! Я сама подолью яд в ее кубок, пусть она станет безобразной, и Король отвернется от нее!

— Нет! — рычала Лукреция; глаза ее налились зловещим алым светом. — Нет! Покуда она жива, я буду помнить ее язвительные слова! Они будут жечь меня! Ну, выбирай: или ты со мной, или копье Бражника пронзит мне грудь и успокоит мое сердце!

— Но Бражнику под силу убить нас обоих, — робко ответила перепуганная Бьянка.

— Не бойся! Даже Бражник не угонится за тобой, если у него не будет лошади, — заметила Лукреция, похихикивая и потирая руки. — А его конь, говорят — это сам Единорог, зверь любопытный и к тому же любитель всего красивого. Он захочет взглянуть на твои белые волосы! Тебя мы усадим на верхушку тонкой ивы, той самой, что растет в самой темной чаще. Даже свет золотых светляков там кажется всего лишь танцующими в воздухе пылинками. А я прикинусь врагом и стану от Бражника удирать — ведь стережет же он от кого-то королевский сад? Я выведу его к тебе. Его конь не сможет устоять — он обязательно захочет взглянуть на тебя, такое уж это создание. Тут ты его и ранишь; и после лети со всех крыл домой. Бражник не догонит. Он останется со своим Единорогом. А поутру его найдет Королева — говорят, у нее есть престранная привычка прогуливаться по саду в самый темный ранний час. И я руку себе отсеку, если Бражник не пожелает ее взять себе! Она слишком красива, слишком необыкновенна, чтобы Бражник так запросто мог отпустить ее!

— Но тогда, — с сомнением в голосе заметила Бьянка, — по саду будут скакать сразу два Доорна, и Король, который, разумеется, будет тосковать по своей Королеве, будет пытаться догнать ее и вернуть! Быть беде, Лукреция! Быть тогда беде! В этой погоне мы можем потерять его навсегда!

Лукреция гордо смолчала; слезы текли из ее глаз, но она готова была перетерпеть и эту потерю отдать Белому Доорну и Короля, если уж на то пошло, лишь бы тот больше не смеялся над нею и не ранил ее души!

— А что, если Белый Доорн тебя догонит? — не унималась меж тем Бьянка. — Если он убьет тебя? Или себе заберет, вместо Королевы?

Лукреция насмешливо фыркнула:

— Бражник не охотится на женщин, — ответила она. — Все его жертвы — мужчины и воины. Девицам же он позволяет плести венки для своего единорога. Меня он не убьет, даже если догонит. Да и себе брать… какой от меня толк? Я такая же, как сотни тех дев, что встречались ему по всем уголкам сада. Ни одна не пропала.

— Как же ты заставишь его взять себе Королеву?

— Это уж моя забота; главное их свести вместе.

Кто знает, сколько Бьянка еще сопротивлялась бы, сколько б еще уговаривала сестру отказаться от страшного и дерзкого плана, да только та оставалась непреклонна. К тому же, Лукреция налила испуганной Бьянке вина, и кто знает, чего она туда подмешала, только охмелевшая Бьянка тотчас стала смела, и все ее благоразумие растворилось в бокале. Она позволила надеть на себя белоснежное шелковое платье — даже в темноте ночного сада струящийся шелк должен был сиять, как звезда, — и возложить на свои белоснежные волосы диадему из черных блескучих камней.

Лукрецию же Бьянка со смехом разодела, как мужчину, облачив ее в штаны, сапоги и стащенную у кого-то куртку. На голову ей надели шлем, скрывающий лоб, щеки, к поясу прицепили меч, который даже для ловких рук Лукреции, привыкших к работе, был слишком тяжел.

— Ну, — произнесла Бьянка, отступив от сестры и оглядывая ее, — кажется, все в порядке. Подумай еще раз как следует, может, отказаться? Ведь если он поймает тебя и поймет, что ты не мальчик, трепки тебе не избежать. Он кинет тебя себе на колени и как следует отшлепает по заднице, — Бьянка неприлично зафыркала, — а через положенный срок ты нарожаешь целый выводок серых мохнатых мотыльков!

— Дура, — грубо ответила Лукреция, затянув на талии кушак потуже. — Только об одном думаешь! Ну, шевелись! Полезай на дерево! Можешь петь там песни, можешь расчесывать косы. Мне все равно, что ты делать там будешь, да только нужно, чтоб Бражник подъехал к тебе поближе. Там, за деревом, небольшой пруд — Королева ходит по его берегу. Вот там и оставим его с раненным конем.

Сказано — сделано.

На дерево Бьянка взлетела без особого труда, расположилась в его развилке весьма удобно, и платье расправила так, чтобы лунный свет, еле пробивающийся сквозь черные кроны тревожно шепчущихся деревьев, играл бликами на белом шелке.

Лукреция же тем временем объезжала сад. Сердце ее бешено колотилось, и она сама не могла сказать отчего — то ли от страха перед делом, на которое она решилась, то ли от подленького счастья оттого, что скоро, очень скоро счастье этой заносчивой Королевы будет разрушено, а сама она бесплотным призраком будет путешествовать вслед за своим новым повелителем.

Лукреция так размечталась о мести, ее воображение нарисовало ей столько заманчивых картин печального существования Королевы, что белая вспышка света у Тайных Ворот для девушки была подобна взрыву. Лукреция чуть не упала с лошади, отшатнувшись, когда из раскрывшихся со скрипом створок в черный сад выпрыгнул великолепный белый жеребец с сидящим на нем всадником и со всей прыти рванул по протоптанной в траве и поздних остролистных звездоцветах тропинке. Белесый, как туман над травой, плащ невероятной длины бьющейся на ветру лентой расстелился за ним. Его тонкое полотно рвалось о ветви деревьев и хлопьями первого снега опадало в замерзшую траву.

— Стой! — прокричала Лукреция, досадуя, что прозевала. Ей полагалось бы стоять чуть дальше, прямо на его пути! Но с другой стороны, хорошо, что ее там не было; с такой скоростью, что мчался белоснежный конь, он достиг бы ее в пару мгновений, и у Бражника просто не было бы времени разбираться, кто перед ним — мужчина или женщина. Его меч снес бы ее голову в мгновение ока.

Однако нужно было догнать Белого Доорна и пустить его по выбранному для него маршруту, направить его к Бьянке, и Лукреция дала шпоры коню. Черный лоснистый зверь взвился на дыбы, едва не скинув наездницу, Лукреция пожалела о своей затее еще раз, но было уже поздно что-либо менять.

— Стой! — кричала Лукреция, несясь сквозь ночь за Доорном. — Посмотри на меня! Оглянись! Я — твой враг, посмотри на меня!

Бражник, кажется, услышал этот зов. Лукреции показалось, что он оглянулся, шевельнулся в седле, будто раздумывая, а не напасть ли на странного преследователя. Под туманным шлейфом девушка рассмотрела кремово-серые, как крылья ночного мотылька, одежды и кроваво-красную тунику. Но это замешательство длилось лишь миг; Бражник отвернулся, запахнувшись в туман, вновь пришпорил белоснежного жеребца, и Лукреция с ужасом поняла, что ей ни за что не догнать Доорна. Единорог ли был под его седлом или нет, да только быстрее этого коня в королевстве не существовало.

— Глупая девчонка! — бранила она себя, заливаясь злыми слезами. — Кто же сказал тебе, что все будет так просто?!

Черной тенью неслась Лукреция вслед за ускользающим от нее Бражником, понукая коня, да только догнать не могла. Вызвав своих Доорнов-воронов от отчаяния, она послала их вперед, чтобы они мельканием своих крыльев привлекли внимание Бражника к погоне, но и это не помогло. Он просто сорвал свой туманный плащ и кинул его в сад, будто отмахиваясь от надоедливой мошки. Не Лукреция была его целью; он сразу распознал в ней ряженую девицу, вздумавшую поиграться в страшную игру ночью, и не собирался тратить на нее своего времени. Враг — тот, от которого Бражник сторожил королевский замок, — таился где-то впереди, и туда, туда

Доорн стремился!

Белая, как молоко, пелена расплылась над землей, очертания деревьев потонули в ней, и Лукреция вынуждена была остановить коня, плача от досады.

— Бьянка! — прокричала она, складывая руки рупором. — Беги, Бьянка!

Меловой мутью плащ накрыл весь сад, стер очертания всех предметов, заглушил все звуки, и сколько б ни оглядывалась Лукреция, она не могла сообразить, в какой стороне находится ее сестра и куда умчался Бражник. Незадачливая охотница на Доорнов оказалась в абсолютной серой пустоте, и теперь долго ей придется ждать, прежде чем туман рассеется и будет видно хоть что-нибудь.

— Вот так, — сердито промолвила Лукреция. — Теперь, кажется, он тебя отшлепает, глупая Ворона, рассевшаяся в ветвях!

Но все было отнюдь не так безопасно, как думала рассерженная Лукреция; и Бражник спешил именно туда, где на иве его поджидала Бьянка. Именно к ней вело его чутье защитника, именно ее он хотел сшибить наземь своим копьем и безжалостно добить мечом. Чтобы ее убить, он смешил и отмахивался от надоедливой Лукреции.

А Бьянка…

Ей было весело и хорошо; с собой она прихватило то самое вино, которым угощала ее Лукреция, и потому скоро, очень скоро с ивы начали раздаваться песни и веселый смех. Светляки, потревоженные, взлетали с дрожащих ветвей сотнями, Бьянка ловила их и смотрела, как те ползают по ее тонким пальцам, пронизывая своим золотым свечением ее кожу.

— Да я просто королева ночи! — нетрезво захихикала Бьянка, когда светляки стаей набились ей в волосы, забрались в корону, заставив ее гореть в ночи подобно костру.

Любуясь собой и горланя песни, Бьянка совсем позабыла и о сестре, и о Бражнике, и, разумеется, грозного стука копыт о землю она тоже не услышала, равно как и не поняла, что за серый туман взвился над деревом, на котором она сидела.

Серая сеть накрыла ветви, грубо рванула их, Бьянка взвизгнула от пронзившей ее тело боли. На белом шелке расползалась уродливая черная дыра, обгорающая по краям, на колене горела ссадина. Весь хмель разом испарился с девушки, та выронила вино, попыталась выбраться — но не смогла. Ветви вокруг нее были опутаны сетью.

«Бражник настиг меня! — в панике подумала девушка, неловко подбирая ноги и обгоревший подол белого платья. — Он охотится на меня!»

— Господин Бражник, — в ужасе крикнула Бьянка, — не нужно трогать меня! Я всего лишь девушка, коротающая вечер в саду!

Но Бражник словно ее не слышал; неистово, беспощадно и неумолимо накидывался он на трясущееся от его ударов ни в чем не повинное дерево, злобно рыл землю копытами его храпящий конь, взлетала снова и снова серая, как крылья мотылька, сеть, стараясь поймать Бьянку, и та с крикам заметалась среди опутанных ею ветвей, понимая, что еще немного — и конец!

«Почему он хочет поймать меня?! — в панике билось в голове у Бьянки. — Зачем он хочет убить меня?!»

С воплями выпустила она своих Доорнов, пойманные вороны заметались под жгущей их ловушкой, обгорая и теряя перья. Крона содрогающегося дерева наполнилась шумом и гамом, воплями ужаса и боли несчастного гибнущего существа. В отчаянии Бьянка ухватилась руками за шелковые ячейки сети, стараясь ее разорвать, но ничего у нее не вышло, она только обожгла ладони и от острой боли завопила еще больше.

«За что?! — билось в ее висках. — За что?!»

Внезапно в ее душе шевельнулось что-то мерзкое, злое и уродливое настолько, что она сама опешила от того зловонного потока чувств, что хлынули в ее разум и завладели всем ее существом. С ненавистью обернулась она к поймавшему ее Бражнику и закричала так, что посыпались листья с ивы, всадник закрыл лицо и пригнулся к шее лошади, а по траве словно кто-то огромными ногами прошелся и пригнул ее.

— Не смей трогать меня, жалкая букашка, — рычала Бьянка не своим, хриплым и уродливым голосом. Ее светлые глаза налились кровью и стали темнее ночи, и внезапно для самой себя она подняла лицо к небу и выкрикнула заклятье, которого никогда не знала. С музыкальным звоном лопнули шелковые нити, освобождая встряхнувшую кроной иву, с криками разлетелось воронье, и последней взлетела в небо Белая из Рода Воронов, израненная, но не побежденная.

— Ты слишком ничтожен, чтоб поймать меня, Белый Доорн! — прокричала Бьянка все тем же преступным, жутким голосом. — Не тебе сладить со мной, не тебе!

На краешке сознания девушки промелькнула какая-то мысль о том, что она здесь была затем, чтобы Доорн остался тут до утра.

Она взмахнула крыльями, горланя неведомое ей доселе заклятье, и ее белые перья посыпались вниз, на Бражника, словно пылающие огненные стрелы. Ржал израненный белый конь, Бражник прикрывал голову, пытаясь увернуться от острых перьев, а Бьянка, впав в ярость, какой не знала до сих пор, все сыпала ранящие его стрелы. И лишь когда ей тяжело стало держаться в воздухе, а над травой пополз запах живой крови, Бьянка вдруг очнулась, вздрогнула, словно страшное и безжалостное существо, руководящее ею, вдруг одумалось и спряталось, не желая быть обнаруженным.

Бражник лежал лицом вниз, уткнувшись в гриву своего белоснежного коня. В его теле гасли последние стрелы, растворяясь в темноте ночи.

«Что я натворила! — в ужасе подумала Бьянка. — Я убила королевского защитника! Кто знает, от какого зла он защищал Короля?! Что я наделала!»

Однако, сделанного было не исправить; Бьянка, может, и осмелилась бы подойти ближе и посмотреть, что стало с Бражником, но вдали раздался шум. Кто-то услышал, как они с Белым Доорном бились, слышал, как кричали зло ее вороны. Спешно велела она им подобрать ее рассыпанные белые перья в траве, собрать бусины из разорванных украшений и так же спешно убралась прочь, торопясь скрыться от настигающей ее погони.