Глава 18. Белые розы
Остаток дня я провела, закутавшись в плед, как гусеница. Дрожали не только руки, меня всю трясло. Женя сварил мне жиденькую манку, не знаю, почему он решил, что для людей в моём состоянии такая пища самая оптимальная. Я изо всех сил пыталась ровно держать ложку, а Женя морщился всякий раз, как ложка билась о тарелку.
— Может, я тебя покормлю? — предложил он.
— А может, ты домой поедешь? — мне очень не хотелось, чтобы Женя видел меня такой, с его-то чрезмерной впечатлительностью.
— Не поеду. Только давай диван разложим. Ещё одну ночь на кресле я не выдержу.
Я кивнула головой, мысленно пожалев Женьку, не выспавшегося и потратившего выходной на заботу обо мне. Вдруг подумалось, что из него получился бы хороший муж.
— Жень, завтра мой телефон будет отключён, а то они, — под «они» я подразумевала своих коллег и драгоценных клиентов, — даже узнав, что я болею, будут звонить. Я тебе дам другой номер, его знают только мои родители. Будут какие-то сомнения — сразу же звони или пиши, не раздумывая. Главное, сроки подачи жалоб не промухай.
Утром Женя ушёл, не разбудив меня. На столе я нашла записку: «Еда в холодильнике. Поешь обязательно». Проверила холодильник: там стояла большая кастрюля с борщом, кастрюля поменьше с рагу, в пластиковых ящичках внизу были фрукты. И никакого пива. Женя умудрился выбросить весь мой запас. В голову закралась крамольная мысль, и я заглянула в шкаф, в котором хранила алкоголь, подаренный благодарными клиентами и нашими сотрудниками. Не было ничего: его ручонки поднялись даже на «Хеннеси» и на «Джонни Уокер Блю Лейбл». Вот самоубийца! Остается надеяться, что он не выбросил всё это на помойку. Хотя учитывая, что он утром уехал на работу, это был самый вероятный вариант. Не знаю, оценят ли местные бомжи всю щедрость Жениного «подарка» общей стоимостью пятьдесят с лишним косарей. Что поделать, видно, в его глазах я не слишком благонадёжна.
Есть совсем не хотелось. Я налила воды в стакан и вернулась в гостиную, где, выпив таблетки, снова улеглась на диван, закутавшись в кокон и горюя по своей утраченной коллекции.
Вечером ко мне забежала Заира Викторовна, та врач, которая обещала выписать больничный. Она долго трезвонила в дверь, прежде чем я открыла.
— Выглядишь паршиво, — вместо приветствия сказала она.
— Не надо было приходить, — проворчала я.
— Знаешь, я сама решу, приходить мне или нет. Слышала бы ты вчера свой голос. Я подумала, ты умирать собралась.
— Ну прости, что разочаровала.
Два года назад Заира пережила жесточайший развод с настоящим козлом, мечтавшим оставить её и троих совместных детей с голыми задницами и ускакать в закат с жопастой молоденькой кобылой. Благодаря моим стараниям, с голой задницей остался сам козёл, и в закат ему пришлось скакать самому: жопастых кобыл редко интересуют козлы без денег. Теперь Заира считала, что осталась передо мной в неоплатном долгу. Она выписывала мне любые рецепты, без проблем давала направления на любые обследования и открывала больничные листы просто по звонку. Последним я, правда, редко пользовалась, обычно перенося болезнь на ногах.
Разувшись, Заира сразу завернула в ванную, вымыла руки и недовольно крикнула:
— У тебя врач! Что копаешься? Где чистое полотенце?
Пройдя в гостиную, Заира придвинула к дивану стул, поставив на него свой чемоданчик.
Сначала она прослушала грудную клетку стетофонендоскопом, а потом скомандовала:
— Ложись. Будем кардиограмму снимать.
Осматривая голубоватую ленту с чёрными зигзагами, Заира пару раз хмыкнула и покачала головой.
— Ничего хорошего, но не критично, — резюмировала она. — Тебе когда на обследование?
— Осенью плановое.
— Я бы на твоём месте обследовалась пораньше.
— Не хочу, — я поморщилась, представив бесконечную череду кабинетов и очередей, ожидающих меня.
— Мне мой козёл звонил. Говорит: прости, бес попутал, у нас же дети. Жалобно так блеет, — Заира передразнила своего бывшего.
— И что? — я невольно нахмурилась: если Заира простит такого, будет последней дурой.
— Так у меня ж новый. На шесть лет младше меня. С детьми хорошо ладит. Только вот не могу понять, мужика я приняла или ещё одного сыночка под крылышком пригрела. Ладно, пусть козлы идут лесом, а тебе необходимо пропить вот эти и вот эти таблетки, и уколы внутримышечно назначу. Колоть по утрам нужно, я могу тебе медсестру прислать, она недорого берёт.
— Я сама могу.
— Точно? — она внимательно всматривалась в мои глаза, пытаясь понять, действительно ли я буду следовать её рекомендациям или покиваю головой и напрочь о них забуду.
— Странно, что всё назначенное у тебя уже было с собой, — задумчиво произнесла я, глядя на стопочку лекарств на стуле.
— Я ж тебя давно знаю. Сразу поняла, что случилось. Пришла убедиться, ну, а если бы оказалась неправа, то пришлось бы мне тащиться в аптеку. Больше же о тебе позаботиться некому.
— Сколько я должна за лекарства?
— Нисколько. Они мне бесплатно достались. Ты, главное, не забывай их принимать. И гуляй побольше на свежем воздухе. Открытые окна за прогулку не считаются.
Три дня я провалялась на диване, практически не вставая. К дивану я придвинула табурет, на который поставила графин с водой, стакан, разложила лекарства и шприцы. Указания Заиры выполняла неукоснительно. Но на прогулки так и не решилась. Мне с кровати вставать было страшно из-за слабости и головокружения, не то чтобы куда-то выходить. Окна были распахнуты круглосуточно. Не хватало воздуха, казалось, что задыхаюсь. И чувствовала себя, как старуха, которой через пять минут исполнится девяносто. Большую часть времени спала, остальное время просто лежала и ни о чём не думала, словно впала в анабиоз. Женя ежедневно по вечерам скидывал мне отчёт, как идут дела в отделе, не забывая при этом спрашивать о моём самочувствии.
На электронных часах, на которые я бесцельно пялилась около часа, наблюдая, как меняются цифры на табло, было 14:35, когда услышала, что кто-то звонит в дверь. Я продолжала смотреть на часы и считать про себя количество звонков в надежде, что этот кто-то поймёт, что здесь его не ждут и уйдёт. Насчитала десять раз и всё-таки поднялась с кровати, чтобы увидеть этого настырного визитёра. Им оказался Ник.
— Почему так долго? — спросил он, внимательно осматривая меня с головы до ног и хмурясь.
— Спала, — проворчала я. — И не надо было десять раз трезвонить.
— Чутко же ты спишь, — в голосе послышались язвительные нотки.
— Я никого не ждала. И незачем на меня так смотреть.
Скорее всего, такую меня он не ожидал увидеть. Немытые три дня, нечёсаные волосы, длинная серая широкая футболка с растянутым воротом, бесстыдно оголяющим плечо. И зубы! Я же их тоже всё это время не чистила. Я отошла на шаг дальше, чтобы он не почувствовал несвежее дыхание.
— Я переживал за тебя. Тебе же из-за меня стало плохо. Телефон вне зоны доступа. Женька говорит, что с тобой всё хорошо, а сам какой-то дёрганный всё время.
— Всё нормально. Это не из-за тебя. Так совпало.
— Нормально, — невесело усмехнулся он. — Я вижу.
Я стояла и не знала, как мне поступить. Пригласить его войти? Не такая я радушная хозяйка, чтобы малознакомых людей пускать к себе. Сказать, что он может теперь со спокойной совестью уйти? Слишком невежливо.
Но Ник, заметив, что от меня ничего не дождёшься, сам исправил ситуацию, которая рисковала стать неловкой.
— Том, хотел попросить тебя съездить со мной кое-куда. Заодно прогуляешься.
— А куда?
— Да так, прогуляться на свежем воздухе.
Вспомнив слова Заиры про свежий воздух, я приняла его приглашение.
— Собирайся, а я подожду в машине.
— Можешь здесь подождать. Проходи, — сказала прежде, чем успела подумать.
Ник улыбнулся и вошёл, а я отступила вглубь коридора и указала ему на дверь в кухню.
— Чай? Кофе? — я потянулась на верхнюю полку шкафа за кружкой.
— Я бы поел чего-нибудь, — улыбнулся Ник. — Я ещё не завтракал.
Вот это наглость! Я выдохнула, но достала из холодильника кастрюлю с четырёхдневным борщом, который я даже не пробовала. У Женьки всё хорошо получается, так что съест как миленький. Я принюхалась: прокисшим не пахнет да и ладно. Налила борщ в тарелку и, разогрев в микроволновке, поставила перед Ником. Вспомнила про хлеб, заглянула в хлебницу, ужаснулась, увидев зеленовато-серую плесень, покрывавшую початую буханку нежным пушком. Хлеб пришлось отправить в мусорное ведро.
— Извини, но придётся обойтись без хлеба, — прозвучало чуть виновато.
— А ты? Почему себе не налила? — спросил он
— А я не хочу, — проворчала я.
— Я не люблю есть один. Поешь со мной, пожалуйста, — видимо, то, что произошло с хлебом, навело его на мысли о том, что на кухню я за эти дни не наведывалась.
Ник бросил недовольный взгляд на полтарелки борща передо мной, но ничего не сказал. Я отправила в рот первую ложку и с трудом проглотила.
— Отменный борщ, — похвалил Ник. — Правы были родители, когда говорили, что ты хорошая хозяйка.
— Спасибо, — сухо ответила я, умолчав, что к приготовлению борща не имею никакого отношения.
Где-то я читала, что мужем может быть только тот мужчина, которого ты можешь представить сидящим на кухне и пьющим с тобой чай. Ника и представлять не нужно было. Он был здесь, только не чай пил, а уплетал, не переставая нахваливать «приготовленный мной» борщ. Ник казался таким домашним, таким естественным. О чём я только думаю? Нужно уйти отсюда побыстрее, пока мысли не превратились в нецензурные фантазии. Я проглотила борщ, практически не пережёвывая, а потом подскочила, будто боялась опоздать.
— Я быстренько соберусь. А ты попей чай, — на ходу я щёлкнула кнопкой чайника. — Чай, кофе, кружки в навесном шкафу у двери.
Захватив вещи из шкафа, я поспешила в ванную. Посмотрев в зеркало, я ужаснулась. За три дня из симпатичной девушки я превратилась в непонятное существо. Исхудавшая, осунувшаяся, с тёмными тенями под глазами, со спутанными жирными волосами и налётом на зубах. Он ещё предложил прогуляться! Знала б я, что всё настолько плохо, ни за что бы не открыла дверь.
Чтобы не заставлять Ника долго ждать, я постаралась купаться как можно быстрее, но зато три раза подряд почистила зубы. Просушив волосы феном, сделала высокий хвост, и скинув махровое полотенце, которым была обёрнута, натянула джинсы и рубашку. Вот теперь я хотя бы похожа на себя.
Ника на кухне не оказалось. На полотенце у мойки лежали вымытые тарелки и ложки. Ник сидел в кресле и с задумчивым видом смотрел на экран своего телефона. Незастеленный диван, лекарства, разбросанные на табурете, использованные шприцы, которые я не удосужилась выбросить и которые валялись под табуретом, вкупе с заплесневелым хлебом скорее всего создали у Ника нелицеприятное впечатление обо мне.
— Чем ты болеешь? — мрачно спросил Ник. — Я погуглил лекарства по названиям. Одна болезнь страшнее другой. Не знаю, что и думать.
— Тебе не нужно ничего думать. У меня всего лишь вегето-сосудистая дистония. Встречается у семидесяти процентов населения. Так что не впечатляйся.
— Угу, — пробурчал Ник, всем своим видом давая понять, что не очень мне поверил.
— Я готова. Поехали, — то, что он сидел, не отрываясь от телефона, начинало меня раздражать.
— Извини, зачитался. Оказывается, нет ничего увлекательнее чтения инструкций к фармпрепаратам, — он убрал телефон и поднялся с кресла.
По дороге к машине он молчал. Было видно, что он думает о чём-то не особенно приятном.
— Куда мы едем? — спросила я, усевшись на переднее сидение.
— Увидишь, — бросил Ник, пояснять мне он ничего не собирался.
Ник припарковался у цветочного рынка, ничего не говоря, вышел из машины, минут через пять, я увидела, что он возвращается с огромным букетом белоснежных роз. Неужели цветы мне? А эта поездка что-то вроде свидания?
Но вопреки моим ожиданиям Ник открыл заднюю дверь и положил букет на сидение. Не мне.
— Кому букет? — спросила я, теряясь в догадках.
— Узнаешь.
— Девушке? — не унималась я.
— Я не дарю цветы девушкам. Цветы той, кого люблю, — нехотя ответил Ник.
— Что же ты даришь девушкам? — спросила я, проигнорировав вторую часть ответа Ника.
— Золотые цацки, дорогие духи, — усмехнулся Ник.
— С тобой, оказывается, выгодно встречаться, — съехидничала я.
— Ты бы стала? — Ник с улыбкой посмотрел на меня.
Впервые в жизни не найдя что ответить, я хмыкнула и отвернулась к окну.
Предпочитая больше не смотреть в сторону Ника, я таращилась в окно и пыталась понять, куда мы едем, но дорога была мне незнакома. Наконец мы подъехали к кладбищенской ограде, и машина остановилась.
— Только не говори, что ты собираешься меня добить, закопать и возложить цветы.
Ник укоризненно посмотрел на меня:
— Том, мне кажется, что твоя болезнь нехило поразила твой мозг. Не неси чепуху. Мы приехали, пойдём.
Ник забрал букет, достал из багажника бутылку с водой, и мы пошли по направлению к воротам. Я не люблю кладбища: они напоминают мне, что итог у всех один. Не люблю смотреть на могилы, ухоженные или заросшие сорняками, на фотографии на памятниках, с которых смотрят молодые, старики и дети. Ник шёл впереди по узкой тропинке между могилами. Я шла за ним, стараясь смотреть вперёд на его широкую спину. Вдруг Ник резко остановился, я чуть не врезалась в него.
— Мы пришли, — тихо сказал он, сворачивая к низенькой светло-голубой оградке.
Возле гранитного памятника росла невысокая берёзка, справа был металлический стол с лавками, выкрашенный той же краской, что и оградка. Войдя, я остановилась в нерешительности, а Ник подошёл к памятнику, провёл рукой по фотографии, будто гладя, что-то сказал так тихо, что я не расслышала, потом поставил цветы в вазу, налив туда воды из прихваченной с собой бутылки.
— Это моя бабушка, — бесцветным голосом пояснил Ник. — Прошло почти восемнадцать лет, а мне до сих пор больно. Конечно, не так сильно, но до сих пор ощутимо.
С фотографии смотрела пожилая женщина с волевым лицом, красивой укладкой, ничем не похожая на деревенских бабушек в цветастых платочках.
— Ты похож на неё, — чтобы не молчать, сказала я.
— Неправда. Но спасибо. Она была единственным человеком, который любил меня по-настоящему. И я её любил и до сих пор люблю.
Ник стоял чуть сгорбившись, на его лице не было ни малейшего намёка на былую уверенность и самодовольство. Только скорбь. Я подошла ближе к Нику и встала рядом, подавляя внезапный порыв обнять его.
— Давай посидим немного, — предложил Ник и указал головой в сторону стола.
Ник сел на лавку, поставив локоть на стол и упершись лбом в ладонь, и сидел молча, прикрыв глаза. Я села на лавочку напротив и тоже молчала.
Наконец Ник убрал руку от лица и посмотрел на меня.
— Прости, не стоило мне тебя сюда тащить. Просто мне всегда здесь не по себе. Я всегда хожу сюда один, каждый раз, как приезжаю домой. А сегодня у бабушки день рождения.
— А почему ты не ходишь с семьёй?
— Лучше бы они вообще сюда не ходили, — злобно сказал Ник.
Видя мое удивлённое лицо, Ник пояснил:
— В позапрошлый родительский день мои родственники переплюнули сами себя. Поминальный обед перерос в пикник среди могил с выпивкой, застольными песнями и весёлыми разговорами. Ты же видела моих родственников.
— А мама? — я не могла себе представить, чтобы Татьяна Николаевна поощряла такое.
— Мама молчала. А я не выдержал и сказал всем, что об этом думаю. С тех пор я предпочитаю бывать здесь сам.
— Мне тоже никогда не нравилась традиция устраивать застолье среди могил, — призналась я. — В нашей семье так не принято.
— Кто у тебя похоронен?
— Бабушка, мамина мама. Она умерла, когда мне было семнадцать. Мама чуть с ума не сошла. Мы до последнего надеялись, что она выживет. Знаешь, что страшно? Первое, что приходит в голову, когда я думаю о ней — самое страшное воспоминание — бабушка в палате реанимации, подключённая к аппарату вентиляции лёгких, с катетерами везде, где только можно. Аппарат так гудел, так страшно гудел, — я почувствовала, что на глаза навернулись слёзы, и замолчала, пытаясь взять себя в руки.
— Эй-эй, тише, тише, — Ник протянул руку и коснулся моей ладони. — Пойдём отсюда. Всё-таки я зря тебя сюда привёл.
Ник ещё что-то говорил, но я не слышала, перед глазами стояла палата реанимации, с покрашенными белой краской стенами и шумом аппаратов вентиляции легких. Страшно умирать долго, страшно, когда сознание не угасло, а тело не подчиняется тебе, страшно знать, что из этой палаты ты уже не выйдешь, страшно умирать одному на больничной койке, и даже не одному, а по соседству с такими же, как ты, умирающими, тоже страшно.
Когда мы подошли к машине, я поняла, что Ник держит меня за руку. Я даже не заметила, когда он успел взять меня за руку, и не помнила, как мы дошли назад. Да уж, просчитался Ник с выбором группы поддержки, невесело подумала я.
— Хочешь, я покажу тебе своё любимое место? — спросил Ник, отпуская мою руку. — Это здесь, недалеко.
Я кивнула. Да что я вообще творю сегодня? Ник прав, из-за болезни мозг работает с перебоями. Ник довольно улыбнулся и повернул ключ зажигания.
Машина выехала за город, свернула с трассы и остановилась у лесополосы.
Я вышла, думая, что Нику ничего не стоит сейчас воспользоваться моим не самым адекватным состоянием, и тут же укорила себя за это.
— Пойдём, — громко окликнул меня Ник, видя, что я опять в прострации, и протянул мне руку. Я послушно взяла его ладонь, посчитав, что после того, как я шла с ним за руку на кладбище, артачиться не имеет смысла. Минуя деревья, мы подошли к высокому берегу, круто обрывающемуся вниз. Ник подвёл меня к теряющейся в траве каменистой тропке и помог спуститься. До линии моря была небольшая галечная полоса. Дойдя до самой кромки моря, Ник выпустил мою руку и присел на камни. Я опустилась рядом с ним, касаясь его плеча своим. Я сегодня прибабахнутая, мне можно. Левой рукой Ник поднимал мелкие камешки и швырял их в набегающие волны.
— Ты сказал сегодня, что подаришь цветы только любимой женщине. Не поверю, что у тебя её нет, — сказала я, глядя, как жёлто-оранжевое закатное солнце окрашивает скалы в золотистый цвет. И тут же пожалела, что эти слова сорвались с губ. Получалось, что я интересуюсь, есть ли у него девушка.
— Партнёрша есть, — просто ответил Ник, и почему-то этот ответ меня задел.
— А мама, ей-то ты даришь цветы?
— Маме нет. Я никогда не был ей нужен. Плод нежеланной беременности. Маме нужно было учиться, устроиться на работу, сделать карьеру, а тут такое горе! — Ник печально улыбнулся. — Отец работал днём на работе, по ночам дома, чтобы обеспечить семью. Меня растила бабушка, ну и Галя помогала ей.
Всё это было сказано с такой щемящей болью, что я накрыла его ладонь своей. Пусть я пожалею о своей эмоциональной несдержанности завтра или через десять минут, важно, что сейчас, в данный момент, я считаю это правильным. Мне, девочке, выросшей в любви и заботе, было больно слышать такое.
— А теперь я стал разочарованием семьи, — продолжил Ник. — Все надежды должен оправдать Женя. И он пока успешно с этим справляется.
— Я не хочу больше обманывать ваших родителей, — прошептала я. — Если Женя скажет правду о том, кто он, его поймут.
— Не поймут, — уверенно произнес Ник. — Мама боится сплетен и пересудов больше всего на свете. То впечатление, которое производит семья на других, ей гораздо важнее того, что творится в семье на самом деле.
— И что же делать Жене?
— Либо стать натуралом и жениться, либо уехать куда подальше и жить так, как сам считает нужным.
— Так, как это сделал ты? Ты не скучаешь по семье?
— Моя семья, если не считать Галю, там, куда мы с тобой сегодня ездили, — я сжала его руку, а Ник смотря вдаль, на линию горизонта, продолжил: — Я всегда приезжаю сюда после того, как навещу бабушку. Здесь красиво и спокойно, правда?
Не дождавшись моего ответа, Ник повернул голову в мою сторону:
— У меня послезавтра день рождения. Я хочу, чтобы ты приехала. Родственников, кроме Жени, не будет. Отец в командировке, а мама в этот день предпочитает уезжать из дома, находя для этого благовидные предлоги.
Возможно, я пожалею о сказанном завтра или через десять минут, но я посмотрела на Ника и не смогла ответить ничего, кроме:
— Я приеду.