77

Паника накрывает меня мгновенно, у меня такого леденящего душу страха не было за все две жизни – подобный ужас не забывается, я бы точно помнила эти ощущения. Плохо то, что мой разум отключается, полностью отдается на волю паники. Мне нужно думать, как спасти себя, как минимум, понять, что произошло, а я не могу: только растерянно моргаю и, кажется, беспомощно взмахиваю руками, словно мне это как–то поможет. «Нужно проглотить эту сладость до конца», – наконец появляется в моей голове хоть какая–то конструктивная мысль. Я пытаюсь сглотнуть, протолкнуть ореховое изделие дальше, но все внутри меня словно сжимается в тиски, не давая пище пройти. Но ведь так не бывает, возможно, мне только кажется, что еда застряла, возможно, она давно прошла по своему прямому пути, и плохо мне совсем от другого? Как бы там ни было, но меня распирает от нехватки воздуха. В ушах начинает противно звенеть, а перед глазами появляются черные мушки. И посторонние звуки, и голоса остальных, присутствующих на обеде теперь доносятся до меня, как сквозь толщу воды. «Подозрение ярла по поводу отравления было спланировано? Он решил отравить меня, а вину спихнуть на меня же? – появляется в моей голове сумбурная мысль. – Или, возможно, это аллергия, в моем родном мире существовала сильная аллергия на орехи. И моя реакция на них как раз такая, это что–то сродни анафилактическому шоку, мне осталось распухнуть и покраснеть». В прошлой жизни я никогда не страдала от аллергии, не такой сильной уж точно, иначе бы вспомнила, я уверена. Что было с прежней Бриттой – я не знаю, память тела мне не подсказывает. Может так статься, что во всем виновато наше с ней соединение. Впрочем, какая разница, исход один. Лекарства от аллергии у меня нет, и у остальных оно едва ли будет. Я судорожно хватаюсь пальцами за край стола, опрокидывая серебряный кубок. Остатки сока заливают светлую скатерть, багровой лужей растекаясь между тарелками. Из моей груди вырывается свистящий звук, когда я отчаянно пытаюсь сделать хотя бы один короткий вдох. Я уже почти ничего не вижу, перед глазами серая пелена, а лица сидящих напротив меня начинают двоиться и плыть. – Бритта? – наконец реагирует Торвальд. Его теплая ладонь ложится мне на плечо, но тут же соскальзывает, когда я начинаю заваливаться назад. – Бритта, что с тобой?! Глупый, как будто я в состоянии ответить. Если бы могла – уже ответила бы. Правда, я так и не упала на спину, Торвальд меня поймал. Одной травмой меньше, но от основного недуга меня это не спасает. Мои пальцы судорожно скребут по воротнику платья, пытаясь разорвать ткань, которая, как мне кажется, душит меня. Воздуха нет. Вообще и в частности нет. – Всем оставаться на своих местах! Все под подозрением! Кто самовольно покинет трапезную – будет немедленно казнен! – кричит над моим ухом испуганный и злой Торвальд. Он вылезает из–за стола, толкая его, и подхватывает мое обмякшее тело на руки. – Лекаря! Быстро вернуть сюда лекаря! Вокруг поднимается невообразимый хаос. Удивительно, но я все еще способна оценивать обстановку. Аннета рыдает, слуги бегают, суетятся, но трапезную не покидают. Тем временем, кажется, кто–то все же послал за лекарем. Торвальд несколько раз пытается приступить к диагностике, но его руки дрожат, он никак не может сосредоточиться. – Я уничтожу вас, дядя, я вас уничтожу, – повторяет он как мантру одну и ту же фразу, кажется, она удерживает его на плаву. – Вы отравили ее прямо на моих глазах! «Аллергия», – хочется сказать мне, нужно проверить и эту версию. Но из моего горла лишь вырывается неясный хрип. – Торвальд, мы ничего не делали! – доносится до меня испуганный голос ярла. Эк, как его пробрало. – Замолчите! – рявкает Торвальд, прижимая меня к своей груди так крепко, что я чувствую бешеный ритм его сердца. Он стремительно выносит меня из обеденного зала. Перед моими глазами все пляшет, я из последних сил цепляюсь за Торвальда, уходя в спасительное беспамятство. И крайнее, что я слышу перед тем, как тьма окончательно поглотит меня – это отчаянный, полубезумный шепот Торвальда: – Держись, Бритта, дыши. Пожалуйста, дыши, я не отпущу тебя…