24. Бой

Прошло еще несколько дней пути. Дорога тянулась однообразная, но я перестала замечать усталость. Внутри горел тихий, ровный огонь, которого не было раньше. И он придавал мне сил.

Я почти перестала краснеть под взглядом Улгара. Почти привыкла к его постоянному присутствию рядом, к тому, как он молча поправляет мне стремя, как коротко кивает, проверяя, удобно ли я сижу в седле. Как подает мне миску с едой на привалах.

Его молчаливость больше не давила, в ней крылась твердая надежность, как в камне или скале, к которым можно прислониться спиной и знать, что не упадешь.

Но вот по утрам я теперь просыпалась одна.

Каждое утро я открывала глаза и обнаруживала себя свернувшейся в центре нашей импровизированной постели. Или же раскинувшей руки, как птица, будто искала кого-то во сне.

Но Улгара уже не было. Он умудрялся вставать рано так тихо и незаметно, что я ни разу не поймала момент, когда он уходит. Только проснувшись, чувствовала странную пустоту рядом и холод там, где еще ночью было жарко от его тела.

Я ведь и засыпать теперь не могла, пока он не ложился. Лежала в темноте, прислушиваясь к шагам за тонкой стенкой палатки, к его низкому голосу, переговаривающемуся с часовыми. И только когда тяжелая ткань колыхалась, впуская его внутрь, когда его огромное тело опускалось рядом, я выдыхала и проваливалась в сон.

Странная привычка. Опасная. Но я перестала бороться с собой и находила странное удовольствие от ощущения внутри принадлежности этому грозному воину. Мой муж. А я жена… Билось внутри теплой пульсацией.

А еще были тренировки. Улгар держал свое слово и занимался со мной сам. Никому не перепоручил. Даже Ариху не доверил. И это тоже какой-то странной радостью внутри отзывалось.

Каждый привал, если позволяло время и место, муж находил укромную поляну и ставил меня в стойку с шестом или вел к деревьям, где мы отрабатывали метание ножей.

С ножами он был беспощаден.

— Сюда, — он касался пальцем моей шеи сбоку, под челюстью. — Тонкая кожа, крупные сосуды. Если попадешь — враг умрет за минуту, даже если неглубоко воткнется.

Непрошенные мурашки бежали по коже от его прикосновений. Я их прогоняла, а сама с восторгом впитывала его слова. Запоминала. Спрашивала. А как иначе?

Улгар слушал мои вопросы с одобрением, я видела, что ему нравится, что я не морщусь, не отворачиваюсь, когда он объясняет, куда бить, чтобы сразить противника наверняка.

— Сюда, — его палец упирался мне под колено, чуть выше сгиба. — Перебьешь сухожилие — враг упадет и не встанет. Живой, но беспомощный. Потом можно добить или взять в плен.

— А если он в доспехе? — спросила я задумчиво.

Улгар чуть приподнял бровь. В его глазах мелькнуло одобрение.

— Ищешь слабые места?

— Хочу понимать, — честно ответила я. — Чтобы не надеяться на чудо.

Он кивнул и в тот вечер рассказывал дольше обычного. О сочленениях доспехов, о том, куда бить, если противник в коже, а если в пластинах. Я слушала, боясь пропустить хоть слово, и внутри росла новая волна странного горячего тепла от того, что он говорит со мной как с равной.

Шест, который сделал для меня Шоск, оказался совершенным.

Старый воин два дня возился с ним на привалах, строгал, подгонял, взвешивал на руке. А когда протянул готовый мне, я ахнула от восторга.

Гладкое, почти отполированное дерево, идеально лежащее в ладони. Ни одной зазубрины, идеальный баланс — центр тяжести ровно там, где нужно для быстрых перехватов.

— Тяжеловат? — спросил Шоск, наблюдая за мной.

— Нет, — выдохнула я, делая пробный взмах. — Он… идеальный. Как будто всю жизнь им пользовалась.

Шоск довольно хмыкнул и пошел к костру, а я осталась крутить шест в руках, не веря своему счастью.

Первая вещь, сделанная только для меня. Под мои руки.

Улгар молча смотрел на мое сияющее лицо, и в его взгляде читалось то же одобрение, что и во время тренировок.

Вечером того же дня мы опробовали шест на поляне. Улгар заставил меня сделать все базовые движения, показать, как он лежит в руке при ударах, при защите. Я летала по поляне, забыв про усталость, про боль в мышцах, про все на свете. Шест пел в моих руках, послушный, быстрый, опасный.

Я и сама себе теперь казалась совсем другой. Свободной, легкой.

— Хорошо, — сказал Улгар, когда я остановилась, тяжело дыша. — Теперь ты понимаешь, что такое настоящее оружие.

О, я понимала. Теперь я очень хорошо это понимала! И благодарность к нему, к Шоску, ко всем этим суровым молчаливым воинам заполняла грудь до краев.

Тренировки стали моим спасением от тяжелых мыслей. Пока я крутила шест или метала ножи в импровизированные мишени, я не думала о герцоге, о беременности, о том, что ждет меня в крепости. Была только я, оружие и спокойный, командный голос мужа, поправляющий мои ошибки.

Дорога все тянулась. Горы приближались, становясь все выше и суровее. Воздух пах теперь камнем и сухой травой. Степь была уже близко — за перевалом, за старой крепостью Шадиш, куда мы держали путь.

Мы ехали в обычном порядке. Улгар впереди, я в центре отряда, рядом с Шоском и Арихом.

Вечерело, солнце садилось за острые пики гор, окрашивая небо в алый цвет. Совсем немного оставалось до привала. Я расслабленно покачивалась в седле и орки тоже. Дорога впереди была пустынной, опасности никакой не предвиделось.

И вдруг тишину разорвал чей-то громкий крик.

Я вздрогнула, Зорька шарахнулась в сторону. Впереди, за поворотом дороги, скрытой густыми зарослями, послышался лязг металла и тревожное ржание лошадей.

Это были звуки настоящего боя!

Улгар мгновенно натянул поводья, его конь взвился на дыбы. Он поднял руку, и отряд замер, превратившись в напряженные статуи.

— Шоск, — рявкнул он. — Ты с Кирой. Отвечаешь за нее.

Шоск кивнул и подъехал ко мне вплотную, загораживая своей массивной фигурой. Арих и остальные воины уже выхватывали оружие, их лица стали жесткими, хищными. Мне даже показалось, что я вижу выпирающие клыки.

Улгар обернулся ко мне. Окинул быстрым оценивающим взглядом.

— Оставайся здесь. С Шоском. Не высовывайся, — приказал он резко.

Он уже разворачивал коня, когда я выпалила:

— Будь осторожен.

Улгар замер на мгновение, бросил на меня еще один быстрый взгляд, от которого у меня сердце пропустило удар. Не усмешка, не снисхождение. Что-то теплое, почти нежное.

— Я всегда осторожен, — ответил он негромко и пришпорил коня.

Отряд рванул вперед, оставляя меня и Шоска на дороге. Я смотрела им вслед и видела только Улгара. Его широкая спина, развевающиеся черные волосы, зажатый в руке меч. А в ушах все еще звучали крики и лязг стали оттуда, из-за поворота.

Шоск положил тяжелую руку мне на плечо, пригибая вниз, заставляя пригнуться к лошадиной шее.

— Сидим тихо и ждем, — повторил он слова моего мужа.

Мы спешились. Шоск заставил увести лошадей с дороги в лес. Там, в зарослях мы и сидели, прислушиваясь к шуму боя.

А мои мысли были только об одном: чтобы он вернулся. Чтобы с ним ничего не случилось.

Вдруг Шоск насторожился. Он уже начал вытаскивать меч, как откуда-то сзади что-то взвизгнуло, а потом я с ужасом увидела, как короткая арбалетная стрела вонзилась в его плечо.