30. Маленькая боль

И Улгар к моей тайной радости не уходит! Как и вчера.

Он ложится рядом, на своей половине. Тяжелая мужская рука тянется ко мне, придвигая ближе. И я доверчиво прижимаюсь к большому и теплому мужскому телу, устраивая голову в ложбинке у плеча. Так хорошо, так спокойно.

Грубые пальцы начинают медленно перебирать мои волосы, гладить, путаться в прядях. От этого простого движения изнутри что-то приятно щекочет нарастающей нежностью.

Я поднимаю на него глаза.

В полумраке палатки его лицо кажется самым красивым на свете, несмотря на резкие черты и тяжелую челюсть. И глаза… Меня мгновенно захватывает в плен та голодная, жадная тьма обладания, что плещется в их глубине.

А еще там горит раскаленное желание. Столь яркое и отчетливое, что почти я почти осязаю его.

И не могу отвести взгляд.

Моя рука сама тянется к его плечу. Пальцы робко касаются горячей кожи, мышцы под ними напрягаются, перекатываются, твердеют. Улгар замирает на мгновение, а потом резко притягивает меня к себе, впиваясь жадным поцелуем в мои губы.

Я только тихо ахнуть успеваю.

И таю…. Горячий, требовательный мужской язык властно скользит внутрь, заставляя отвечать с той же отчаянной страстью. Он прижимает меня к себе так тесно, что я чувствую каждую выпуклость его тела. И его возбуждение, твердое, горячее, упирающееся мне в бедро.

Умоляюще стону в мужские губы. Этот стон — знак моей полной капитуляции.

И вдруг Улгар останавливается.

Замирает, тяжело дыша. Утыкается лицом в мои волосы, трется колючей щекой, рвано и тяжело дышит, вдыхая мой запах.

— Ты еще не окрепла, Кирая, — хрипло шепчет он. — Рану нельзя тревожить.

Я прикусываю губу от досады. Он прав, наверное. Но как тут остановиться? Внутри все буквально горит безумным пожаром и требует продолжения.

— Она совсем не болит, — говорю я уверенно, даже слишком уверенно для самой себя. — Правда. Мазь твоя помогает.

Она и правда помогает, ведь Улгар собственноручно взялся за мое лечение и мазал меня ей обильно утром и вечером. Мне даже показалось, что он это делает специально, хотя никакой больше надобности в этом нет. Рана очень хорошо подживала и не гноилась. Но я не спорила.

Такой лишний ритал случайной близости и мне был безумно приятен.

— Нельзя, Кира. Я не хочу тебе навредить, — категорично качает головой мой муж, не отрываясь впрочем от моих волос. — Тем более я не уверен, что ты не будешь смущаться завтра утром, что твои крики слышали все вокруг, — усмехнувшись, добавляет он.

Я краснею, молчу несколько мгновений, собираясь с духом.

— Но ведь мы муж и жена. Почему я должна смущаться от мнения остальных? Разве… это не естественно?

Улгар замирает. Поднимает голову, смотрит на меня в упор. В темноте его глаза горят, как раскаленные угли.

— Что ты сказала?

— Мы муж и жена, — повторяю я, чувствуя, как щеки заливает жар, но не отвожу взгляда. — Если ты остаешься со мной на ночь, это естественно. Никто не должен удивиться. Разве нет?

Муж смотрит на меня долго, изучающе. А потом в его глазах мелькает что-то теплое и невообразимо нежное. Он тихо, тепло хмыкает.

— Да, — говорит он хрипло. — Никто не удивится.

Его горячая рука скользит мне на шею. Пальцы бережно гладят кожу, спускаются к плечу, обводят ключицу. От этого дразнящего прикосновения по телу бегут возбужденные ошеломительные мурашки.

А Улгар вдруг как-то ловко разворачивает меня спиной к себе, и я замираю от неожиданности. Теперь уже обе его тяжелые ладони ложатся мне на плечи, пальцы скользят по ключицам, а губы прижимаются к шее сбоку — там, где суматошно бьется пульс, и где кожа особенно тонкая и чувствительная.

Новые поцелуи, более жадные, голодные, и в то же время какие-то… бережные, осторожные. Я выгибаюсь назад, прижимаясь к его груди спиной, и чувствую, как его руки одновременно стягивают с меня рубашку вместе с тонкой сорочкой под ней.

Тонкая ткань скользит по плечам, по груди. Его руки уверенно скользят по моему телу, сжимают бедра, поглаживают живот. Я чувствую, как он стягивает с меня штаны, осторожно, чтобы не задеть раненую ногу. И очень скоро я остаюсь совсем обнаженной, прижатой спиной к его горячей груди.

— Улгар… — шепчу я, запрокидывая голову ему на плечо.

— Тихо, — горячо выдыхает он мне в ухо. — Я буду осторожен, Кира.

Жадные мужские руки скользят по моему телу. Каждое прикосновение оставляет огненный пульсирующий след. Я дрожу, но не от холода. В палатке тепло, а от Улгара исходит такой жар, что, кажется, я сейчас вспыхну.

Он торопливо целует мою шею сзади, плечи, лопатки. А потом медленно, смакуя каждый уголок моей кожи. А его широкие горячие ладони тем временем находят мою грудь, сжимают осторожно, пробуя, и я тихо стону, не в силах сдержаться.

Ладони становятся смелее и уже жадно мнут мою отзывчивую возбужденную плоть, вырывая из меня все больше тихих умоляющих стонов.

— Шшш… Кира, — повторяет он, и в его голосе слышна усмешка. — Тебя услышат.

Я закусываю губу, стараясь дышать ровнее. Но когда его пальцы находят сосок, сжимают его, чуть пощипывая, я вздрагиваю всем телом и новый стон рвется наружу, приглушенный только моей прикушенной губой.

Одна его рука продолжает играть с моей грудью, а вторая скользит ниже, по животу, к бедрам. Пальцы находят влажную расщелину там внизу, и я всхлипываю от ощущений. Я уже совершенно мокрая там, готовая, текущая для него.

— Какая ты… — отрывисто шепчет он восхищенно. — Вся дрожишь. Хочешь меня, Кирая?

Я киваю, не в силах говорить. Хочу. Отчаянно. До темноты в глазах.

Его палец скользит внутрь меня, медленно, осторожно, и я выгибаюсь, насаживаясь на него глубже. Улгар тихо рычит, чувствуя мой отклик, и добавляет второй палец. Растягивает меня, готовит, а сам жадно зацеловывает мою шею, плечи, кусает мочку уха.

— Улгар… пожалуйста, — шепчу я срывающимся голосом.

— Что, девочка? Чего ты хочешь? — пальцы проникают внутрь резче.

— Тебя, — выдыхаю я.

Муж тихо, довольно рычит, убирает пальцы. Я слышу, как он расстегивает свои штаны. Мгновение, и я чувствую его горячего и твердого у входа. Улгар входит медленно, плавно и властно растягивая меня изнутри.

Я хрипло выдыхаю. Боги, какой же он огромный! Я уже и забыла каково это!

Но само ощущение наполненности такое острое, такое правильное.

Орк глухо рычит когда входит до конца, а потом так же медленно выходит, сводя меня с ума своей неторопливостью. Это какой-то еще один изощренный вид пытки.

Длинные, плавные толчки, проникающие на всю глубину и почти полностью выходящие. Я шиплю сквозь зубы, боясь застонать в голос. Рядом лагерь, орки, люди, вдруг услышат. Но сдерживаться очень скоро становится почти невозможно, каждый толчок выбивает из груди тихий сдавленный звук.

Улгар протягивает мне свою ладонь, подносит к моим губам.

— Прикуси, — шепчет он хрипло. — Ну же, не бойся. Так легче будет.

Я мотаю головой, не хочу делать ему больно. Но темп нарастает, толчки становятся глубже, резче, и я сама не замечаю, как впиваюсь зубами в его руку. Мычу в его ладонь, заглушая стоны, которые рвутся наружу.

Теперь берет меня по-настоящему. Глубоко, с оттяжкой, но все еще удивительно сдержанно. Его вторая рука ложится мне на живот, уверенно направляет мое тело, задавая властный, подчиняющий ритм. Сильные бедра совершают толчок за толчком, и каждый из них отзывается вспышкой где-то в самой глубине моего пылающего страстью естества.

Мне кажется, что стенки палатки растворяются и исчезают. А я взлетаю прямо в самое звездное небо, хотя глаза мои плотно зажмурены. И звезды взрываются под веками — такие яркие, ослепительные и бесчисленные.

И сама я взрываюсь вместе с ними, бурно содрогаясь всем телом, выгибаясь в мужских руках. Из горла рвется приглушенный его ладонью крик. Улгар догоняет меня, вбиваясь последними толчками совсем глубоко, и я чувствую, как внутри разливается его горячее семя.

Он замирает на мгновение, тяжело дыша мне в волосы. Потом медленно выходит, снова бережно поворачивая меня к себе и прижимая к своей груди. Я утыкаюсь носом в его сильное плечо, дрожа от переполняющих ощущений.

— Тш-ш-ш, — шепчет он, гладя по спине. — Я здесь… с тобой.

Я мелко киваю. Говорить не могу. Тело все еще содрогается отголосками только что пережитого.

Мужская рука ласково гладит мои волосы, успокаивает, баюкает. Я лежу в самых сильных и надежных объятиях, тяжело дыша от недавней эйфории. Тело постепенно возвращается из того невероятного полета, куда он меня отправил.

Как же хорош-оо…

Очень медленно, но ощущения возвращаются ко мне. Тепло его твердого тела. Запах нашей близости. И вдруг я чувствую что-то липкое на своей щеке, там, где прижималась к его руке.

Испуганно открываю глаза и смотрю вниз.

Его ладонь, та самая, которую я кусала, чтобы заглушить стоны, вся в крови. Мои зубы оставили глубокие следы, а из некоторых ранок еще сочится алая жидкость. Ужас и раскаяние накрывают отрезвляющей ледяной волной.

— Я… я не хотела, — расстроенно бормочу я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Прости, Улгар. Я не думала… ты сказал, что можно, а я… — слова путаются, я хочу коснуться его раны, но боюсь сделать еще больнее. — Тебе очень больно?

Поднимаю на него полные раскаяния глаза, готовая разрыдаться от собственной жестокости.

И муж вдруг смеется. Коротко, удивленно, но тепло. И этот смех такой неожиданный, что я замираю, забыв про слезы.

Улгар прижимает меня к себе крепче, гладит по волосам своей здоровой рукой.

— Нет, Кирая, — говорит он, и в голосе звучит непривычная мягкость. — Ну что ты? Мне совсем не больно.

Я непонимающе смотрю на него, потом снова на его окровавленную ладонь.

— Но там же кровь… Я прокусила кожу…

Он пожимает своими огромными невозмутимыми плечами.

— Царапина. Завтра ее уже не будет.

— Но…

— Кира, — Улгар бережно берет мое лицо в свои большие ладони, заставляя посмотреть в глаза. — Поверь, ты стоишь этой маленькой боли и даже намного больше, — серьезно говорит он, глядя мне прямо в глаза.

И снова целует так, что я забываю обо всем.