Глава 17

Ноймарк

Баронесса покинула комнату, оставив дияра наедине с собой. Он еще какое-то время понаблюдал за закрывшейся дверью, и медленно откинулся в кресле, проведя ладонью по лицу, будто стирая невидимую пелену.

Кабинет все еще наполнял густой аромат кофе, пустые чашки безмолвно удерживали память о присутствии Оливии. То, как она взялась позаботиться о себе и о нем вместо горничной показалось Ноймарку очаровательным.

Дияр усмехнулся, но веселье не коснулось глаз.

— «Поддавшийся страсти идиот», — повторил он тихо. — Хах.

Перед мысленным взором возникло ее лицо, каким он увидел его, когда девушка как ни в чем не бывало ворвалась в анатомическое помещение.

В широко распахнутых ореховых глазах плескалась тревога, но любопытство, с которым она склонилась над трупом магосозидателя, говорило о том, что причина ее беспокойства — вовсе не особенности уклада южного крыла.

Из того, что он узнал дальше, Ноймарк сделал вывод, что нужен баронессе больше, чем она ему. Кажется, семья не просто грязно использовала Оливию в своих целях, но даже не давала взамен ни защиты, ни достойного вознаграждения.

Все-таки для барона Фарелла дочь, по всей видимости, была именно безвольной куклой, которая вместо того, чтобы сломаться, обрела волю. Поэтому она ничего не знала о пропажах жизнетворцев, и поэтому так легко согласилась помочь дияру Конклава уничтожить собственную семью.

Дело несколько осложнялось тем, что Ноймарк с удивлением осознал: он испытывает острое желание предложить баронессе защиту. Дияр обернул это в формальный факт, что теперь она — его человек, но сам прекрасно понимал, что жажда свернуть шею брату Оливии, которая содрогалась от ужаса при одном его упоминании, выходит за рамки заботы о подчиненных.

Она была другой. Совсем не похожей на девушек, которые ему встречались прежде. Не знала, что такое полагаться на других, даже извинилась, что «принесла проблемы раньше, чем результаты». Будто в этой прелестной головке попросту не существовало варианта, в котором хорошее отношение к себе не надо предварительно заслуживать.

В то же время она испытывала настолько живой интерес к тому, чем занималась его резиденция, что дияр невольно задумался о состоянии рассудка баронессы. Не должна была юная барышня смотреть на трупы так же, как он сам. И все же, именно так она и смотрела.

Хотя куда любопытней было то, как она смотрела на него самого. Ноймарк легко считывал все, что творится с Оливией при каждом его прикосновении, видел, как она рассматривает его, когда думает, что он не видит. И испытывал почти потребность в том, чтобы воспользоваться ее интересом, незамутненным знанием о некоторых обстоятельствах связи с дияром.

Ноймарк резко поднялся из-за стола, будто пытаясь разорвать паутину собственных мыслей. Шагнул к окну, но не увидел ни сумеречного двора, ни силуэтов каменистого горного хребта вдали.

— Одна сплошная загадка эта барышня, — произнес он, обращаясь к пятну едва различимого отражения в стекле.

Казалось бы, все ясно как день. Нелюбимая дочь, которую подсовывали нужным мужчинам для получения информации или организации компромата. Она не знала ни семейного тепла, ни поддержки, и со временем научилась полагаться только на себя.

Обстоятельства жизни позволили ей вырасти куда менее впечатлительным и нежным человеком, чем следовало бы. А острый и пытливый ум сделал баронессу весьма разносторонней личностью. Такой, с которой ему легко удалось договориться.

Однако дияр нутром чуял, что с ней все не так просто как кажется. Только не мог понять, что именно.

Слишком сильно ее образ отличался от того, который он знал по отчетам. Слишком много несоответствий в ее поведении и даже взгляде.

Он даже подумал, не может ли ее случай быть схож с тем, что пережила жена его друга дияра Кассиана, вернувшись назад во времени после того, как была казнена? Однако смерть, которой от Оливии так же явственно веяло, была вполне понятна и вряд ли связана с аномалиями.

В конце концов, в их первую встречу сердце девушки остановилось. Вероятно, в результате отравления, судя по остальным симптомам. Семья Фареллов этого, кажется, так и не поняла, но Ноймарк был вполне уверен.

Хотелось узнать ее получше. Разобраться, откуда в Оливии интерес к вещам, которые должны отталкивать девушек ее возраста и положения. Простым любопытством его можно объяснить только с большой натяжкой.

Хотелось понять, о чем она думает и что прячет за напускной уверенностью в себе.

Ноймарк вдруг подумал: разрушится ли эта уверенность, если он позволит себе поддаться притяжению, которое они несомненно испытывают друг к другу?

Он представил, как снимает слой за слоем эту внешнюю сдержанность, как обнажает то, что она так тщательно прячет. Дрожь нежной кожи под его пальцами, тихий вздох, сорвавшийся с губ.

Ему захотелось узнать, какой звук она издаст, когда перестанет контролировать себя, когда ее разум утонет в ощущениях. Как исказится ее лицо в понимании, что она полностью принадлежит чужой воле.

Хотелось увидеть, как ее невозможные ореховые глаза, такие ясные и настороженные, потемнеют и потеряют связь с реальностью.

Эта фантазия промелькнула молнией, и тут же оказалась погашена здравой мыслью, что дияр завербовал ее не для этого. Что такая связь может помешать основной задаче, ради которой Ноймарк принял предложение баронства о помолвке.

А кроме того, он прекрасно знал, что всего представленного не будет. Ни одна женщина, кроме этой безумной барышни Кассиана, не испытает ничего подобного с дияром. Нормальные люди испытывают животный ужас сталкиваясь с тем, что лежит за гранью человеческого понимания.

Стоит найти повод позволить Оливии соприкоснуться с его истоком, увидеть, что он из себя на самом деле представляет.

Баронесса умная девушка, она легко разберется что к чему и станет смотреть на него иначе. Тогда и сам Ноймарк постепенно потеряет к ней интерес.