Глава 29

Ноймарк

Дияр злился, но не мог сказать с точностью, на себя или на эту невозможную женщину.

Он смотрел, как Ольга аккуратно подносит ко рту вилку с кусочком запеченной рыбы, как чуть морщит нос от аромата пряного соуса, и ловил себя на мысли, что не может отвести взгляда.

Ее движения были одновременно уверенными и чуть неловкими, голос, твердым, но с едва заметной дрожью.

Ноймарк прекрасно понимал, что предлог с обедом был нужен только затем, чтобы придать встрече официальности. Девушка испугалась, и он не мог взять в толк, чего именно.

Когда все шло так хорошо, гораздо лучше, чем дияр мог бы надеяться, что заставило ее молча сбежать из его спальни и пойти на попятную? Тогда, когда она сама перешла черту между ними и даже уверяла, что ни о чем не сожалеет?

Если у дияра и были сомнения относительно баронессы, то относительно Ольги их не осталось. В тот момент, когда она решилась вскрыть карты, рассказала о том, кем является на самом деле, он понял, что эта женщина буквально создана для него.

Ольга понимала его работу как никто другой, даже не являясь жизнетворцем. Обладала всеми чертами, что он больше всего ценил в людях, и что самое удивительное, совершенно не испытывала трепета перед тем, кто он есть.

Ноймарк принял окончательное решение относительно нее ровно в тот момент, когда иномирянка отчетливо дала понять, что желает его не меньше, чем он сам ее.

В этот момент он понял, что не отпустит эту женщину, и даже заключенный между ними договор перестал иметь такое уж большое значение.

Аномалия, которая привела в его реальность Ольгу, казалась не случайным стечением обстоятельств, буквально судьбой. Настолько, что он был готов даже поверить в Двуединую и ее промысел, хотя никогда не отличался религиозностью.

Он вспомнил взгляд Ольги, когда она говорила о том, что не жалеет о случившемся. В нем не было ни капли фальши, только искренность и какая-то удивительная, почти пугающая ясность.

Девушка не играла, не манипулировала, не пыталась извлечь выгоду, как сделала бы любая другая на ее месте. И это невольно восхищало его.

И все же, что-то пошло не так. Дияр не знал, как строить нормальные отношения с женщинами, но догадывался, что непреодолимое желание просто взять ее, заставить слушаться и быть рядом с собой, не ввязываясь больше в историю с расследованием — не лучшая стратегия.

Подобное могло бы сработать с кем угодно, но не с ней. Ноймарк чувствовал в Ольге стержень, куда больше свойственный мужчинам, наверное потому, что воспитание в ее версии реальности, как он понял, сильно отличалось. И попытка этот стержень сломать едва ли обернется трепетными чувствами.

Будь его воля, и он бы внес ясность прямо сейчас. Ноймарк не признавался в этом даже самому себе, но смотря на то, как живет его близкий друг, на их с женой неприкрытое счастье, он завидовал. Завидовал и понимал, что Кассиан выиграл крайне редкий приз, на который другие дияры рассчитывать не могли.

И вот, его собственный приз судьба привела буквально к нему в руки, а дияр не мог отделаться от ощущения, что он ускользает сквозь пальцы и даже не понимал причину. Это злило, раздражало и наталкивало на крайне скверные мысли и идеи. Однако, дияр старался держать себя в руках.

Ольга попросила дать ей время, и он согласился. Но на самом деле не был уверен, что сможет принять ее ответ в итоге, если он окажется отрицательным.

Ольга

Экипаж мягко покачивался на неровностях мостовой, увозя нас к особняку Фареллов. За окном мелькали улицы города, знакомые и в то же время чужие. Оливия выросла здесь, а я, хоть и получила в наследство ее воспоминания, так до конца и не привыкла к этому миру.

В резиденции все было несколько проще. Небольшая и замкнутая на себе, она быстро превратилась в понятный и простой мирок. Теперь мне предстояло привыкнуть к новому месту во всем его масштабе.

Я невольно сжала пальцами край платья, пытаясь унять дрожь в руках, и украдкой бросила взгляд из-под ресниц на дияра.

Он сидел напротив, скрестив руки на груди, и смотрел прямо перед собой. Его профиль был четким, почти скульптурным: высокие скулы, прямой нос, упрямая линия подбородка. Волосы, собранные в низкий хвост, слегка растрепались, и несколько прядей упали на лоб.

Я вдруг поймала себя на мысли, что хочу протянуть руку и убрать их. Просто коснуться, легко, невесомо, чтобы проверить, станет ли от этого легче. Но вместо этого я лишь сильнее вцепилась в ткань платья.

Ноймарк злился, я это чувствовала кожей. Его молчание было тяжелым, почти осязаемым, словно грозовая туча, готовая разразиться бурей. Но я не решалась нарушить эту тишину. В конце концов, это я предложила отложить разговор о нас.

— Ты нервничаешь, — негромко произнес Ноймарк, не поворачивая головы.

Я вздрогнула.

— С чего ты взял?

Он наконец посмотрел на меня, его серые глаза были спокойными, но в глубине плескалось что-то еще, темное и опасное.

— Твои пальцы побелели от того, как сильно ты сжимаешь ткань. И ты всю дорогу кусаешь губы.

— Все-то ты подмечаешь, — неловко пробормотала я. — Да, я нервничаю. Видишь ли, я помню все, что происходило с Оливией так, как если бы сама была на ее месте. Сложно объяснить, но наши воспоминания — они неотделимы. И как ты уже понял, ни с чем хорошим родной дом для нее не связан.

Ноймарк перевел на меня прямой взгляд, и пристально уставился в мои глаза.

— Тебе не о чем переживать, Ольга, — твердо произнес он. — Баронесса, к несчастью, была одна, но у тебя есть я.

Он слегка подался вперед, и на мгновение его пальцы коснулись моих. Всего лишь легкое, почти невесомое прикосновение, но внутри у меня от него все перевернулось.

Испугавшись собственной реакции, я отдернула руку, и пальцы дияра на мгновение сжались в кулак, схватив пустоту.

— Спасибо, конечно, но не забывай, что мы заложники своих ролей, — я поджала губы. — Тому же Ренару ничего не будет стоить заявиться в мою спальню, когда ему только вздумается, и позвать я тебя не смогу, как и в резиденции.

— Есть у меня некоторые соображения на этот счет, — чуть прищурился Ноймарк, но подробнее рассказывать не стал.

А экипаж, тем временем, медленно качнулся в последний раз и остановился. Из окошка на меня смотрели темные глазницы окон особняка Фареллов, а на пороге уже стояло само семейство в полном составе.