Глава 3

Глава 3

Полина

Когда машина свернула с дороги и поехала по длинной аллее между старыми яблонями, я сначала даже не поняла, что это уже начался его дом. Ну то есть я, конечно, была готова к тому, что у богатого оборотня дом будет далеко не скромный, но одно дело представлять, а другое — увидеть это своими глазами. За деревьями постепенно показалось светлое, большое, и ужасно красивое здание. Я сидела рядом, смотрела вперед и все время ловила себя на одной и той же мысли: Полина, ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты действительно согласилась? Ты действительно едешь жить к мужчине, которого знаешь полтора разговора, и у которого дом выглядит так, будто в нем можно потеряться и не выбраться до старости?

Я покосилась на Артемия и вдруг поняла, что он тоже напряжен. Хотя внешне он выглядел как всегда — большой, уверенный, руки на руле, взгляд вперед, будто вообще ничего особенного не происходит, но я уже успела понять, что у него напряжение выражается не в суете и не в болтовне, а наоборот, в том, что он становится еще спокойнее обычного. И вот это его подчеркнутое спокойствие сейчас прямо светилось. Я еще раз посмотрела на дом, потом на его профиль и все-таки не удержалась.

— Вы сейчас выглядите так, будто везете ко двору иностранную делегацию. Причем делегацию очень капризную, которая в любой момент может передумать, выйти из машины и испортить вам весь торжественный момент.

Он бросил на меня быстрый взгляд, и уголок рта у него чуть дернулся.

— Я везу домой женщину, которая будет жить со мной. Для меня это серьезнее любой делегации, Полина. С делегацией проще: они поели, покивали, уехали. А ты, насколько я уже понял, будешь спорить, вредничать, фыркать и проверять меня на прочность каждый день.

Я хмыкнула, отвернулась к окну и все-таки улыбнулась.

— Вот умеете вы сказать так, что мне одновременно хочется спорить, молчать и почему-то смеяться. Очень раздражающий талант.

— Лучше молчать, — спокойно предложил он. — Тебе полезно иногда.

— Нет уж. Если я сейчас замолчу, то начну думать, а я и так уже думаю слишком много. Мне до сих пор кажется, что я слегка сошла с ума. Нормальные женщины не соглашаются переезжать в такие дома к таким мужчинам после пары разговоров. Нормальные женщины в этот момент уже сидят дома, пьют чай и жалуются подруге, что все мужики одинаковые.

— Ты не нормальная женщина, — невозмутимо сказал он. — Иначе я бы тебя не выбрал.

— Это звучит то ли как комплимент, то ли как диагноз.

— Выбирай сама.

Машина остановилась перед широкими ступенями, и я снова уставилась на дом. Он был огромный. Светлый камень, высокая темная крыша, большие окна, широкое крыльцо, аккуратные перила, тяжелая входная дверь, по обе стороны от которой стояли высокие кадки с зеленью. Слева тянулась крытая терраса, справа уходила дорожка к саду, и даже отсюда было видно, что за домом все не просто «посажено для красоты», а ухожено с любовью и привычкой жить в этом пространстве каждый день. Дом не выглядел пустым или парадным, как бывает у слишком богатых людей, которые строят не для себя, а для впечатления. Здесь все было большое, добротное, удобное, и от этого становилось еще страннее, потому что мне вдруг на секунду стала интересно, каково это — действительно здесь жить.

Артемий вышел первым, обошел машину и открыл мне дверь, как будто это было для него нормой. Я выбралась наружу, задрала голову и опять почувствовала себя человеком, который случайно зашел не в ту жизнь.

— Если вы сейчас скажете что-то вроде «привыкай, теперь это твой дом», я развернусь и пойду обратно к воротам пешком. И неважно, насколько далеко они отсюда, — предупредила я, поправляя сумку на плече.

Он взял мой чемодан одной рукой, второй легко коснулся моей спины, направляя к ступеням, и сказал так спокойно, будто уже успел продумать и этот разговор:

— Не скажу. Пока рано. Я вообще не собираюсь кидать тебя в новую жизнь с порога, как в холодную воду, и ждать, что ты поплывешь со счастливой улыбкой. Мне достаточно того, что ты вообще сюда приехала.

Я покосилась на него.

— О, то есть вы все-таки планировали это сказать. Просто отложили на потом.

— Конечно, планировал. Я много чего планирую, Полина. Просто не все говорю в первый день, чтобы ты не сбежала сразу.

Я фыркнула и пошла рядом с ним, невольно замедляя шаг, потому что хотелось все рассмотреть. По обе стороны от дорожки тянулись клумбы, за домом виднелись яблони. Я не удержалась и тихо сказала:

— У вас тут как в кино. Даже немного обидно. Я ожидала увидеть что-то строгое и хмурое, а у вас сад, яблони, дорожки, будто здесь по вечерам надо гулять и говорить о жизни.

— Это плохо?

— Это подозрительно. Нормальные люди так не живут. У нормальных людей у дома максимум клумба, которую никто не пропалывает, и качели, которые скрипят так, будто жалуются на судьбу.

— Я не нормальный человек, Полина. Я медведь, — напомнил он уже почти с ленивой привычностью.

— Об этом вы мне напоминаете подозрительно часто. Как будто боитесь, что я забуду и начну требовать от вас человеческого поведения.

Он открыл дверь, пропустил меня вперед, и я замерла уже в холле, потому что внутри все оказалось еще… больше. Высокие потолки, лестница, теплый свет, простор, но без вычурности, без золотых вензелей и прочей ерунды, которой обычно люди любят доказывать, что у них есть деньги.

— Ну? — спросил он, ставя чемодан на пол, и в этом коротком вопросе было столько скрытого напряжения, что я сразу это уловила.

Я медленно повернулась к нему.

— Вы хотите, чтобы я соврала, что это «миленько»? Потому что если да, то я могу. Но получится ужасно фальшиво.

Он все-таки чуть расслабился и улыбнулся.

— Нет. Я хочу, чтобы ты сказала все как есть. Мне сейчас вообще нужна только правда. Даже если она будет звучать как «здесь слишком пафосно и мне хочется сбежать».

— Как есть? Как есть, Артемий, у вас холл размером с футбольное поле. И если я сейчас начну нервно смеяться, это будет не потому, что я неблагодарная или глупая, а потому что мне немного не по себе. Когда человек видит настолько красивое место, а потом понимает, что ему тут теперь жить, мозг слегка не успевает за событиями.

Он подошел ближе, и я снова ощутила это странное чувство — рядом с ним все воспринималось острее.

— Тебе не надо ничего изображать, — сказал он уже серьезнее. — Если тебе страшно, так и скажи. Если тебе неловко, скажи. Если тебе здесь что-то не нравится, тоже скажи. Я не жду, что ты зайдешь и сразу начнешь вести себя так, будто жила здесь всю жизнь. И мне точно не нужна женщина, которая все глотает и только потом ночью плачет в подушку от того, что ей что-то не нравится.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас очень странно меня утешили, но, если честно, это сработало. А то я уже собиралась бодро пройти вглубь дома и спросить, где тут мой любимый плед, личная библиотека и место, где мне можно красиво страдать.

Он тихо выдохнул через нос, и я поняла, что это у него уже почти смех.

Потом началась экскурсия. Не с пафосом, а какая-то даже слишком домашняя для человека, который обычно говорит так, будто не беседует, а заключает очередной контракт. Он показывал комнаты, объяснял, где что, и я вдруг точно поняла, что он действительно волнуется. Не то, чтобы он метался, но чувствовалось, ему важно, чтобы мне здесь понравилось. И вот это было так неожиданно, что я пару раз чуть не сбилась с привычного внутреннего ехидства. Обычно мужчины его типа не волнуются, нравится ли женщине занавеска, дверь или вид из окна. Обычно они считают, что уже и так осчастливили. А этот, похоже, действительно хотел, чтобы я чувствовала себя здесь как дома.

Когда он открыл дверь моей комнаты, я остановилась на пороге и уже просто молча смотрела. Спальня была размером, кажется, с мою квартиру. Большая кровать, диван у окна, стол, кресло, шкафы, шторы, мягкий свет, ковер, и все это не выглядело чужим и гостиничным. Уютным выглядело. Так, будто тут можно жить, читать, прятаться под одеяло, сидеть у окна с кружкой чая, злиться, мириться, думать.

— Это… — начала я и замолчала, потому что слова не нашлись сразу.

— Твоя комната, — сказал он и почему-то тоже тише, чем обычно.

— Я поняла, что не кладовка, спасибо, — ответила я автоматически, но без прежней остроты, потому что и правда была слишком впечатлена.

Он прислонился плечом к косяку и смотрел на меня так внимательно, что мне даже стало неловко от собственного восхищения. А я действительно восхищалась. Не строила из себя равнодушную, не пыталась делать вид, что «ну да, обычная комната». Обычная, как же.

— У меня ощущение, что если я здесь громко чихну, эхо уйдет в гардеробную и вернется обратно только к вечеру. Вы вообще понимаете, что для человека вроде меня это все выглядит почти неприлично? Я сейчас серьезно пытаюсь ничего не трогать руками, потому что боюсь, что они стоят как мой годовой доход.

— Можешь трогать все, что хочешь, — сказал он спокойно. — Это все для того, чтобы этим пользовались, а не чтобы на это смотрели. И перестань вести себя так, будто ты в музей попала. Теперь ты будешь здесь жить.

Он открыл еще одну дверь, и я увидела гардеробную. Гардеробная оказалась отдельным маленьким миром, где можно было не только одежду хранить, но и, поселить целую футбольную команду. За ней была ванная, и тут я уже не выдержала и честно сказала:

— Все. Я сдаюсь. Я в шоке. И не пытаюсь это скрыть. Мне очень нравится. Очень. Просто мне кажется, что я это не заслужила, вот в чем проблема. Как будто кто-то по ошибке выдал мне не мою жизнь.

Он посмотрел на меня и, кажется, немного расслабился, будто ждал, что я начну сопротивляться даже этому.

— Это не ошибка. И ты не обязана сразу чувствовать себя здесь своей, но это не чужая жизнь, Полина. Просто тебе надо привыкнуть.

Я повернулась к нему и прищурилась.

— Вы сейчас так облегченно выдохнули, что я почти почувствовала себя экзаменатором, который милостиво поставил вам зачет.

Он провел рукой по затылку, и в этом жесте вдруг мелькнуло что-то почти мальчишеское.

— Потому что я волновался.

Я даже растерялась.

— Вы?

— Да, я. Ты же хотела честности. Я не приводил в этот дом женщину, которая была бы мне важна. И мне не все равно, нравится тебе здесь или нет. Меня это вообще, если честно, волнует сильнее, чем мне самому тебе понравится.

Я смотрела на него несколько секунд, а потом не удержалась, усмехнулась:

— Знаете, это даже мило. Совсем чуть-чуть. Но не привыкайте.

— Поздно, уже начал привыкать, — сказал он с короткой усмешкой, потом кивнул на чемодан. — Разбирай вещи. Через полчаса обед.

— Через полчаса? — переспросила я. — У вас здесь все по расписанию?

— У меня в доме все должно быть вовремя. Иначе начинается хаос.

— Вы не человек, вы ходячий режим.

— А ты слишком много разговариваешь.

— Это мы уже выяснили, и, боюсь, улучшений не будет.

Он вышел, а я осталась одна, прошлась по комнате, коснулась рукой покрывала, посмотрела в окно на сад и только потом позволила себе выдохнуть нормально. Потому что до этого я, кажется, все время держала спину прямо не только из-за него, но и из-за самой себя, чтобы не показать, как сильно меня все это выбивает из равновесия.

На обед мы встретились в столовой, и я снова слегка растерялась. Стол накрыт, пахнет вкусно, он сидит во главе стола и смотрит на меня.

— Только не говорите, что у вас еще и личный повар есть, — сказала я, садясь.

— Пока нет, — ответил он. — Сегодня заказал из ресторана.

Он положил мне на тарелку мясо, потом что-то еще, и делал это совершенно спокойно, как будто уже тысячу раз кормил меня обедом. Я сначала хотела возмутиться из принципа, но потом решила не устраивать борьбу за право самостоятельно взять салат. Для полноценной бытовой войны мы были знакомы все-таки маловато.

Еда была вкусная. Очень. И именно поэтому я на секунду забыла, где нахожусь и с кем.

— Соус хороший, — сказала я, попробовав кусок говядины. — Но мясо я бы все равно сделала вкуснее. Его надо было чуть дольше потомить, добавить розмарин, чеснока чуть больше, и было бы вообще идеально. Хотя и так неплохо, конечно.

Тут я наконец подняла глаза и увидела, как он на меня смотрит. Смотрел он странно.

Он отложил вилку, вытер пальцы салфеткой и сказал очень спокойно, но голос у него стал ниже и как-то мягче:

— Вот это ты сейчас зря сказала. Потому что я уже представил тебя на своей кухне, у плиты, и теперь мне будет сложно думать о чем-то другом.

Я чуть не подавилась.

— Подождите. Давайте сразу проясним этот момент. Я не кухаркой сюда пришла работать. И если уж мы честно все обсуждаем, то стоять у плиты я буду только тогда, когда сама этого захочу, а не потому, что вы представили себе красивую картинку.

Он сразу выпрямился, и на секунду у него на лице появилось такое выражение, будто он понял, что палку-то перегнул. Даже легкая краска по скулам прошла, и это было так неожиданно, что я чуть не уронила вилку.

— Я знаю, — сказал он уже совсем другим тоном. — Извини. Правда. Я не имел в виду, что ты что-то мне должна. Просто… — он замолчал, подбирая слова, и это само по себе было для него очень показательно. — Просто я вдруг это увидел. И это показалось мне очень… уютным и домашним. Но если ты не захочешь, ты можешь вообще никогда здесь не готовить. Мне все равно. Точнее, не все равно, но я не собираюсь заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь.

Я даже не сразу нашлась с ответом.

— Вы сейчас покраснели? — спросила я осторожно.

— Нет, — слишком быстро ответил он.

— Очень убедительно. Особенно с таким лицом.

Он недовольно посмотрел на меня, но уже без прежней жесткости.

— Полина, не начинай.

— Нет, подождите, — я все-таки не удержалась от улыбки. — Это очень полезное знание. Оказывается, великий и ужасный Артемий умеет смущаться, если представит женщину у себя на кухне.

— Я не смущаюсь.

— Конечно. Это у вас просто лицо слегка порозовело от силы характера.

Он вздохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня так, будто одновременно хотел заткнуть и слушать дальше.

— Я извинился, — напомнил он. — И, между прочим, сделал это сразу. Цени.

— Я ценю, — сказала я уже мягче. — И даже принимаю. Просто мне правда важно, чтобы мы не путали одно с другим. Я могу приготовить. Даже с удовольствием. Я вообще люблю готовить, это меня успокаивает. Но это должно быть мое решение. А не плата за красивую комнату и дорогую ванную.

Он кивнул без всякого раздражения.

— Согласен. И чтобы ты это точно услышала: ты ничего не должна мне своим телом, своим временем у плиты, своей покладистостью или своей благодарностью. Я делаю то, что считаю нужным, потому что хочу. А ты будешь делать только то, что сама решишь.

Я помолчала, потом сказала:

— Вот умеете вы все-таки иногда говорить нормально. Прямо по-человечески. Даже приятно.

После обеда он откинулся на спинку стула и вдруг снова стал тем Артемием, который все заранее решил.

— Завтра ужин с кланом.

Я подняла голову.

— Уже? Вы не могли дать мне хотя бы сутки на то, чтобы прийти в себя, освоиться и перестать каждый раз внутренне вздрагивать от слова «клан»? Я, между прочим, еще не привыкла к мысли, что у меня теперь в жизни есть клан, а вы уже хотите меня им демонстрировать.

— Не демонстрировать, — спокойно поправил он. — Знакомить. И тянуть с этим я не хочу. Чем дольше тянуть, тем больше будет разговоров. А разговоров без тебя у меня и так уже достаточно.

— Прекрасно. Значит, завтра меня будут рассматривать, как редкий экспонат, и делать вид, что это обычный дружеский ужин.

— Они будут смотреть, да, — не стал спорить он. — Но смотреть будут на мою женщину. И вести себя будут соответственно.

Я покосилась на него. Он чуть склонил голову.

— Тебе нужно подготовиться.

— Психологически?

— И внешне тоже.

Я сразу насторожилась.

— А вот тут поподробнее, потому что у вас сейчас лицо человека, который уже придумал что-то подозрительное.

— Мы поедем по магазинам. Тебе нужны платья, туфли, сумочка, все, что понадобится завтра. И нет, не смотри на меня так. Я не собираюсь превращать это в пытку. Хотя, зная тебя, ты все равно будешь делать вид, что это почти пытка.

Я медленно положила вилку.

— Вы сейчас так оживились, будто давно мечтали наряжать женщину, как куклу. Не отпирайтесь, у вас это прямо на лбу написано.

Он даже не попытался изобразить оскорбленное достоинство, но ответил не сразу, а после паузы, как будто хотел, чтобы я услышала его нормально.

— Не как куклу. Как мою женщину. Есть разница. Куклу наряжают ради самого процесса. А я хочу, чтобы ты вошла завтра в комнату, и у всех челюсть отвисла не потому, что на тебе дорогая тряпка, а потому, что рядом со мной именно ты, и выглядит это так, будто по-другому и быть не могло.

Я фыркнула, но спорить уже не стала. Во-первых, уже поняла, что бесполезно. Во-вторых, если честно, внутри меня все равно было какое-то предательское любопытство. Я, конечно, не мечтала, чтобы меня кто-то водил по магазинам и собирал образ на ужин с кланом оборотней, но раз уж жизнь окончательно сошла с привычных рельсов, почему бы не посмотреть, до какой степени это может быть странно.

Через час мы уже были в городе, и вот там я окончательно убедилась, что Артемий — страшный человек. Не потому, что он медведь, а потому что если он что-то решил, остановить его невозможно. Он не метался по залам, не спрашивал у консультантов глупости, не говорил: «Ну, выбери что-нибудь». Он заходил, оглядывался, выбирал, смотрел на меня, сразу понимал, что нет, это не то, и шел дальше. А я ходила за ним и все сильнее ощущала себя участницей какого-то безумного реалити-шоу.

— Это слишком дорого, — сказала я уже в третьем магазине, когда увидела ценник и чуть не подавилась. — Нет, я понимаю, что вы сейчас скажете «не для меня», но я все равно обязана это озвучить, иначе моя совесть просто выйдет из примерочной и уедет домой без меня.

Он даже не повернулся.

— Не для меня.

— Спасибо, какая неожиданность. Я, между прочим, все еще надеюсь, что когда-нибудь у вас закончатся деньги или хотя бы энтузиазм.

Он взял с вешалки платье, приложил ко мне на глаз, потом коротко кивнул консультантке.

— Это. И то, второе.

— Подождите, — вмешалась я. — А меня спросить? Или мое мнение в этом спектакле идет приятным бонусом?

Он повернулся ко мне и совершенно серьезно сказал:

— Спрашиваю. Тебе нравится?

Я посмотрела на платье. Оно и правда было красивое. Не девчачье, не вычурное, не с попыткой спрятать фигуру. Наоборот. Такое, которое подчеркивает, а не маскирует.

— Нравится, — призналась я.

— Значит, берем.

— Это нечестно. Вы сначала выбираете то, что мне нравится, а потом делаете вид, что это был совместный выбор, хотя на деле вы все решили еще до того, как я открыла рот.

— Полина, — сказал он терпеливо, — если бы я хотел просто нарядить тебя по своему вкусу и не слушать, я бы вообще не задавал вопросов. Но я задаю. Просто у меня, к счастью, хороший вкус, и он иногда совпадает с твоим.

— Иногда?

— Почти всегда.

Потом были туфли. Потом сумочка. Потом еще одно платье. Самое смешное, что мне в какой-то момент даже стало весело. Я мерила платья, выходила, смотрела на себя в зеркало и ловила на себе его взгляд. И вот от этого взгляда мне становилось неловко. Он смотрел на меня как мужчина, которому действительно нравится стоящая перед ним женщина. И сколько бы я ни пыталась делать вид, что все это — только контракт, тело на такие вещи реагирует раньше головы.

— Это слишком открыто, — сказала я, выходя в одном из платьев.

Он медленно поднял взгляд от выреза к моему лицу и ответил не сразу, а после паузы, как будто сначала дал себе время рассмотреть все как следует.

— Нет. Это в самый раз. И прежде, чем ты начнешь говорить, что это слишком смело, или слишком подчеркивает твою фигуру, я скажу сразу: не надо пытаться спрятаться. Ты не должна выглядеть меньше или скромнее только потому, что кому-то так удобнее. Если платье красиво сидит на тебе, значит, оно твое.

— Для кого «в самый раз»? — спросила я, хотя и так уже знала ответ.

— Для меня. Для завтрашнего ужина. Для женщины, которая будет стоять рядом со мной. А если тебя сейчас больше всего волнует, что скажет мой клан, то мне не все равно, что они подумают о тебе, но мне совершенно все равно, что они подумают о моем вкусе. С этим у меня все хорошо.

Он подошел ближе, медленно поправил пальцами ткань у моего плеча, и тихо добавил:

— Ты выглядишь сногсшибательно.

Я фыркнула, но все же покраснела.

К вечеру я уже устала так, будто не по магазинам ходила, а разгружала фуру с кирпичами. Артемий, кажется, только вошел во вкус. У него в руках были пакеты, он выглядел довольным и опасно собранным, а я наконец поняла, что он и правда получает от этого удовольствие. Не от покупок как таковых, а от процесса. От того, что выбирает для меня. От того, что представляет, как я буду выглядеть рядом с ним.

— Все, — сказала я, когда мы вышли из очередного бутика. — Еще один магазин, и я сяду на пол и разрыдаюсь. И тогда вам придется либо нести меня на руках, либо смириться с публичным позором.

Он посмотрел на меня, потом на пакеты, потом кивнул.

— Хорошо. На сегодня хватит. Не стоит добивать тебя в первый день. Мне еще завтра нужен живой человек, а не женщина, которая ненавидит меня сильнее, чем новые туфли.

— Слава всем богам и вашему внутреннему медведю.

Он неожиданно усмехнулся, подошел ближе и совершенно естественно, как будто делал это уже много раз, убрал мне за ухо прядь волос.

— Завтра ты будешь самой красивой женщиной за столом.

Я подняла на него глаза.

— А если нет?

Он чуть наклонился, и голос у него стал тише.

— Тогда я посажу рядом с собой только тебя и вообще не буду смотреть по сторонам.

И прежде чем я успела придумать, что на это ответить, он взял у меня последний пакет, развернулся к машине и сказал:

— Поехали домой, Полина. Нам еще нужно решить, что именно ты наденешь завтра.