Глава 4

Глава 4

Артемий

Я понял, что день окончательно перестал быть нормальным, в тот момент, когда нес Полину на руках от машины к дому и был этим неприлично доволен. Нет, если смотреть со стороны, повод был вполне приличный: она натерла ногу новыми туфлями, сначала пыталась делать вид, что все в порядке, потом начала едва заметно прихрамывать, а еще через десять шагов выдала таким тоном, будто это я лично придумал каблуки, моду и и женские проблемы:

— Все. Еще шаг, и я сяду прямо на дорожку. А потом умру красиво, среди ваших яблонь, в дорогом платье и с больной ногой. Надеюсь, вам будет стыдно.

Я, конечно, мог бы сказать, что предупреждал, что новые туфли надо разнашивать, а не надевать их прямо в магазине, но это был бы не тот случай, когда хочется быть правым. Поэтому я просто поставил пакеты на землю, посмотрел на нее, на ее упрямо поджатые губы, на попытку держаться ровно, хотя видно было, что больно, и сказал:

— Иди сюда.

— Куда это «сюда»? — сразу насторожилась она. — У вас этот тон обычно не к добру.

— Полина.

— Нет, подождите, я сейчас сама дойду. Ну, то есть, не прямо сейчас, а через минуту, когда соберусь с духом. Или через две. Или…

Я не стал ее слушать, просто подхватил на руки, и она ойкнула уже у меня на груди, вцепилась в плечи и сразу зашипела мне в ухо:

— Вы с ума сошли? Поставьте меня сейчас же. Я тяжелая.

— Нормальная ты, — буркнул я и пошел к дому, подхватив по пути пакеты одной рукой. — И если ты еще раз скажешь мне это своим виноватым тоном, я обижусь.

— Обидится он. Боже мой. Спину поберегите, я ведь не миниатюрная фея.

— Слава всем богам, что нет, — сказал я и поудобнее перехватил ее под коленями. — Феи мне не нравятся. А ты молчи и не дергайся, пока не уронил.

Она еще что-то хотела сказать, но в этот момент я поднял взгляд к крыльцу и едва не споткнулся.

На пороге стояла бабушка.

Вот только этого мне для полного счастья и не хватало.

Она опиралась на трость больше по привычке, чем по необходимости, одета в темное платье, с белым, ажурным платком на плечах, и смотрела на нас так, будто только что увидела чудо. А если учесть, что последние лет десять она видела во мне в основном упрямого дурака, который все откладывает личную жизнь на потом, то для нее это, наверное, и правда было чудом.

— Артюшенька, — протянула она, и у меня внутри все одновременно сжалось и провалилось вниз. — Это что ж такое…

Полина у меня на руках замерла. Я почувствовал, как она чуть сильнее вцепилась в мое плечо, потом перевела взгляд с меня на бабушку и обратно. И в этот момент мне впервые за весь день стало очень-очень страшно. Из-за бабушки.

Потому что ей я врать не хотел. И в то же время совершенно не хотел, чтобы она сейчас посмотрела на Полину, на меня, и вдруг поняла, что все это началось не с ухаживаний, а с агентства, договора и денег. Я даже не успел придумать, как это объяснить так, чтобы не выглядеть полным идиотом, потому что бабушка уже спускалась с крыльца, торопливо, насколько ей позволяли ноги, и глаза у нее блестели совершенно по-девчоночьи.

— И кто это у нас тут? — спросила она так, будто заранее знала ответ и просто хотела его услышать.

Я остановился перед ней и сказал первое, что пришло в голову:

— Это Полина. Моя невеста.

Бабушка перевела взгляд на Полину и вдруг расплылась в такой счастливой улыбке, что мне стало стыдно за все годы, когда я только и делал, что отмахивался от ее разговоров про семью.

— Господи, — сказала она и даже свободной рукой за сердце схватилась. — Артюшенька, да ты все-таки не один на старости лет останешься.

— Ба, — устало сказал я. — Мне всего тридцать пять.

— Для твоего характера это уже старость, — отрезала она и тут же снова повернулась к Полине. — Девочка моя, ну до чего ж хороша, ты погляди как он в тебя вцепился-то, сразу видно, никогда не отпустит.

Я ждал, что Полина сейчас взбунтуется, отстранится, скажет что-нибудь дерзкое, посмотрит на меня так, что я сам себе захочу врезать. Но она, будто все сразу поняла, мягко улыбнулась бабушке, прижалась ко мне чуть силььнее и сказала таким теплым голосом, которого я от нее еще не слышал:

— Это точно, он кажется решил, что мне своими ногами вообще больше ходить не надо.

Я едва не уронил пакеты. Бабушка рассмеялась, довольная, как ребенок, и махнула нам рукой.

— Ну заходите, заходите быстрее, нечего на пороге топтаться.

В дом мы вошли уже с совсем другим настроением. Я все еще держал Полину на руках, бабушка шла рядом и болтала так живо, будто помолодела лет на двадцать. Полина отвечала ей спокойно, мягко, без лишней слащавости, и я все время прислушивался, не проскользнет ли где-нибудь в ее голосе неловкость или злость, но нет. Она держалась так, будто действительно уже давно была моей невестой.

Когда я посадил ее на диван в гостиной и хотел было отойти, она вдруг обняла меня за шею, притянула к себе и легко поцеловала в щеку. У меня внутри все будто прожекторами осветило, настолько тепло и приятно мне стало.

— Спасибо, — сказала она мне тихо, но так, чтобы бабушка услышала. — Ты меня сегодня и правда слишком балуешь.

Я посмотрел на нее, и если бы взглядом можно было спросить «ты что творишь», я бы именно это и спросил. А она только едва заметно прищурилась, будто предупреждала: молчи и не мешай, я сама разберусь.

Бабушка на это счастливо вздохнула и даже смахнула слезу.

— Не думала, что доживу до этого дня. Жаль, мать твоя не увидит, Артюшенька. Она бы сейчас радовалась больше меня. А я, может, еще и правнука на руках подержать успею, пока совсем не развалилась.

— Ба, — сказал я уже с явным нажимом.

— А что «ба»? — она тут же вскинулась. — Я, между прочим, радуюсь за вас. И имею на это полное право. Ты столько лет ходил один. А тут смотри-ка, невесту привел, на руках носит, щенячьими глазами на нее смотрит…

Полина рядом со мной тихо кашлянула, пряча смех, а я понял, что деваться уже некуда: спектакль начался, и отыгрывать его придется до конца.

Дальше все как-то само собой образовалось. Бабушка осталась на ужин, разумеется, и я уже морально готовился к тому, что придется срочно заказывать ужин, но Полина вдруг сказала, что еде из ресторана сегодня не место в этом доме, и ушла на кухню сама. Я сначала хотел ее остановить, напомнить про усталость, про натертую ногу, про то, что она мне вообще ничего не должна, но бабушка уже смотрела на нее влюбленно и приговаривала:

— Вот это женщина. Вот это я понимаю. Не крутит носом, не строит из себя принцессу. Все, Артемий, держись за нее. Такая тебя быстро человеком сделает.

— Я и так человек, — буркнул я.

— Ты медведь, — отмахнулась она. — А это другое.

Я сидел в гостиной и прислушивался к звукам из кухни. Полина там что-то готовила, звенела посудой. Оттуда вкусно пахло выпечкой, мясом, специями, и меня это почему-то цепляло сильнее, чем должно было. Не потому, что женщина на кухне — красиво, хотя и это тоже. А потому, что это была именно она. У меня дома. Общается с моей бабушкой. Печет пирог… Я чувствовал себя влюбленным школьником и не мог перестать улыбаться.

Когда ужин наконец был готов, бабушка вообще перестала скрывать восторг. Полина села рядом со мной, и как только бабушка это увидела, сразу заулыбалась еще шире, будто ей подали главное блюдо вечера.

Еда была такой, что я даже говорить сразу не смог. Мясо действительно получилось лучше чем в ресторане, пирог пах яблоками и корицей, бабушка ела и причмокивала.

— Девочка моя, — сказала она наконец, — да ты же просто золото. И готовишь так, что пальчики оближешь, и на внука моего смотришь так, будто у него характер не отвратительный, а просто тяжелый.

Полина улыбнулась и, прежде чем я успел что-то вставить, мягко взяла меня под руку.

— Характер у него не отвратительный. Просто он привык, что если что-то решил, то весь мир должен быстренько с этим согласиться.

— Вот! — воскликнула бабушка. — Вот именно! А я ему это сколько лет говорю? Только меня он не слушает, а тебя, глядишь, начнет.

Я хотел возразить, но Полина в этот момент положила ладонь мне на плечо, будто успокаивала, и от этого простого жеста у меня внутри все опять стало слишком горячим. Она играла, конечно. Я это понимал. Но играла так, что я уже сам забывал, где там граница между «играет» и «не играет».

Бабушка совсем расцвела, когда мы после ужина перешли в гостиную. Она смотрела на нас так внимательно, будто считала количество сантиметров между нами, и я быстро понял, что если мы сейчас сядем в разные концы дивана, она что-то да заподозрит. Поэтому, когда Полина устроилась на диване, я сел рядом с ней, а еще через минуту и вовсе подтянул ее к себе на колени.

Она вздрогнула, но улыбаться не перестала. Только наклонилась ко мне так, будто собиралась что-то ласковое прошептать, а на деле зло, едва слышно прошипела мне в ухо:

— Руки с задницы моей убрал, медведь бессовестный.

— Не могу, — так же тихо ответил я, не меняя выражения лица. — Бабушка смотрит.

— Да мне все равно, что она смотрит. Не прижимай меня так сильно, сейчас все ребра переломаешь.

— Не бойся, я аккуратно, — пробормотал я. — И вообще, я веду себя очень даже прилично.

Она резко втянула воздух, а я с огромным трудом сделал вид, что просто поправил ее удобнее у себя на коленях. Бабушка тем временем наблюдала за нами с умилением.

— Ой, ну голубки, — вздохнула она счастливо. — Все наглядеться на вас не могуне могу.

Полина тут же обернулась к ней, улыбнулась мягко, почти нежно, и я в который раз за вечер поразился тому, как ловко она все чувствует.

— Вы на нас так смотрите, будто мы вам театр устроили.

— Лучше театра, — отрезала бабушка. — Там все врут. А у вас тут настоящие чувства.

Я едва не кашлянул. Полина, кажется, тоже. Но тут же справилась с лицом и только положила голову мне на плечо.

К ночи бабушка, кажется, окончательно уверилась, что я не просто привел женщину в дом, а действительно вот-вот поведу ее под венец. И, конечно, когда пришло время расходиться по комнатам, она смотрела на нас уж слишком внимательно.

Полина, кажется, это тоже поняла, потому что когда мы поднялись наверх, она тихо сказала:

— Только не говори, что у нас сейчас еще и спектакль с одной спальней будет.

— Я пока ничего не говорю.

— А по твоему лицу уже все видно.

Мы зашли в мою комнату, и она сразу скрестила руки на груди.

— Я надеюсь, у тебя есть план получше, чем «переждем и разбежимся по разным комнатам».

— Был. Но я подозреваю, что бабушка сейчас сидит где-нибудь внизу и бдит нас.

Полина посмотрела на дверь, потом на меня.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Это просто лучший день в моей жизни.

— Полина, я все понимаю, но она так счастлива...

— Я заметила. И именно это делает все еще сложнее, потому что ее невозможно даже мысленно обидеть. Она слишком милая.

Полина ушла в душ, а я сделал то, что и собирался: вышел из комнаты, прошел по коридору, постоял пару минут, и вернулся в комнату. Полина уже вышла из душа.

— Ну? — спросила она, сидя на кровати в халате.

— Бабушка еще не спит. — Вздохнул я и сел на диван.

— Конечно, не спит. А я, наивная, уже почти поверила в чудо.

Я только открыл рот, чтобы ответить, как в дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, бабушка вошла. Совершенно бодрая, в ночном платье, с выражением лица человека, который точно знает, что делает что-то сомнительное, но ради любви имеет на это полное право.

— Я вам не мешаю? — спросила она так фальшиво невинно, что я чуть не застонал.

И в этот самый момент она увидела меня на диване.

Сначала ее взгляд остановился на диване. Потом на мне. Потом на кровати, где сидела Полина. И лицо у нее тут же изменилось.

— Вы поссорились, что ли? — спросила она так искренне расстроенно, что даже мне стало не по себе. — Или это я чего не так сделала? Вы простите меня, старую, если я вас смутила. Я же как лучше хотела.

Полина среагировала быстрее меня.

— Нет-нет, что вы, — сказала она мягко. — Мы не ссорились. У Артемия просто был важный звонок, вот он и сел на диван, чтобы мне не мешать. Он уже ложится.

Я повернул к ней голову. Она посмотрела на меня так, что перевод был не нужен: только попробуй сейчас все испортить.

Бабушка не ушла. Стояла у двери и ждала. И я понял, что выбора у меня нет.

Честно говоря, я был совсем не против. Очень даже не против.

А вот по лицу Полины было видно, что она сейчас мысленно составляет список способов моего убийства.

Я спокойно встал, снял рубашку, потом ремень, потом брюки, оставаясь в белье, и в этот момент бабушка показательно прикрыла глаза ладонью, но пальцы у нее почему-то разошлись.

— Ба.

— А я ничего не вижу, — бодро заявила она.

Полина сидела неподвижно, только смотрела на меня так, будто я лично виноват во всех ее жизненных бедах. Я откинул край одеяла, лег рядом и для вида — хотя нет, не только для вида — обнял ее, притянул к себе и поцеловал в макушку.

— Так лучше? — спросил я у бабушки.

— Вот теперь да, — просияла она. — Спокойной ночи, дети.

Она наконец вышла и закрыла за собой дверь.

Полина тут же дернулась в моих руках и зашипела:

— Отпустил меня быстро.

Я уткнулся лицом в ее волосы, выдохнул и сказал честно:

— Не могу.