Глава 38

Эдриан закрыл за собой дверь спальни Лавинии и замер в коридоре. В груди разливалась тупая, давящая боль. Он провел рукой по лицу, стараясь собраться с мыслями, но в голове царил хаос.

Всё, конец. Он окончательно всё испортил.

Образ Лавинии, лежащей под ним с широко распахнутыми глазами встал в мыслях с пугающей ясностью. И те слова, сказанные без истерики, но оттого ещё более страшные… «Если ты попытаешься надругаться надо мной, Эдриан».

Нужно было держать себя в руках, — с горечью понял он. Поговорить спокойно, по-джентльменски. Объяснить свои чувства, попросить дать ещё один шанс. А вместо этого…

Вместо этого он вёл себя как безумец. Лавиния никогда не простит ему того страха, который он ей причинил. Никогда не сможет забыть, как он стоял над ней, теряя человеческий облик от ярости и отчаяния.

Горло сдавило. Глаза начало щипать предательской влагой, но Эдриан резко мотнул головой, прогоняя недостойную слабость. Мужчина не должен плакать. Тем более из-за того, что потерял женщину, которая и не принадлежала ему…

Он шел, особо не задумываясь, куда направляется, но ноги сами принесли его в гостиную. Взгляд сразу упал на маленький столик с гнутыми ножками, стоящий между двух кожаных кресел. На столике располагался серебряный поднос с большим графином янтарной жидкости и двумя хрустальными бокалами.

Эдриан схватил графин за узкое горлышко и направился к черному ходу. Свежий ночной воздух ударил в лицо, но облегчения не принес. Ему хотелось остаться наедине со своим позором и он не придумал ничего лучше, как пойти в конюшню. С детства он находил покой среди лошадей — их тихое дыхание, теплые бока, мудрые глаза всегда успокаивали его лучше любых человеческих утешений. Может быть, и сейчас близость этих благородных созданий принесет хоть какое-то облегчение его утомленной душе.

Деревянная дверь скрипнула, и он оказался в полумраке, пропахшем сеном и лошадьми. Лунный свет просачивался сквозь щели в стенах, рисуя призрачные полосы на полу.

Эдриан опустился на охапку сена, прислонившись спиной к деревянной перегородке. Первый глоток обжег горло, второй — уже меньше. К четвертому алкоголь начал делать свое дело, притупляя острые края боли.

— Идиот, — прошептал он в пустоту. — Жалкий, трусливый идиот.

Было время, когда он считал её обузой, — всплыли горькие воспоминания. Навязанной отцом невестой, от которой хотелось избавиться. Она была так молода, так наивна… так влюблена в него.

А он? Он был жесток. Холоден. Презрительно отвергал её робкие попытки сблизиться, насмехался над её чувствами. Лавиния тогда готова была на всё ради его одобрения — училась тому, что ему нравилось, читала книги, которые он упоминал, терпеливо сносила его колкости и равнодушие.

Очередной глоток. Голова начинала кружиться, мысли путались.

— Должен был понять раньше, — пробормотал он. — До того, как она сломалась…

Болезнь изменила всё. После выздоровления Лавиния стала другой — холодной, отстраненной, словно выстроила вокруг себя невидимую стену. Исчезла та покорная девочка, которая готова была простить ему всё. На её месте появилась женщина, которой он больше не был нужен.

Он думал, что это временно. Думал, что её холодность — просто обида, которая пройдет. Что стоит ему проявить терпение, благородство, и она снова станет прежней. Снова будет смотреть на него влюбленными глазами.

— Полгода, — произнес он вслух. — Полгода я ждал, что она оттает! А она просто водила меня за нос!

Но ведь она не лгала тебе, — предательски подсказал трезвый остаток разума. Она просто жила своей жизнью. Строила планы, в которых тебе не было места. А ты всё ждал чуда.

— Заткнись! — рявкнул Эдриан на собственные мысли так громко, что лошади в стойлах беспокойно заржали. — Заткнись!

Он с силой ударил кулаком по деревянному полу. Костяшки вспыхнули болью, но физическая боль была ничто по сравнению с той, что терзала душу.

— Она была помолвлена со мной и не имела права давать обещание другому!

А чего ты ждал? Что прошлое можно стереть? Что достаточно начать вести себя как джентльмен, и она забудет все обиды? Что сердце, которое ты разбил, само исцелится и снова потянется к тебе?

Эдриан сделал еще один глоток, уже не чувствуя вкуса. Алкоголь растекался по венам, меняя направление мыслей. Жалость к себе постепенно сменялась злостью.

— Думает, я буду унижаться! — пробормотал он. — Думает, что стану ползать на коленях, умолять её вернуться!

А разве ты не готов? Разве не хочешь завтра же бежать к ней с извинениями и мольбами?

— Нет! — Он снова впечатал кулак в грубую доску. — Ни за что! Пусть сама поймет, что натворила!

Ярость нарастала с каждым глотком. Да, именно так! Лавиния думает, что он будет бороться за неё, демонстрировать свои чувства, доказывать преданность. Она хочет видеть его унижение, хочет наслаждаться своей властью над ним.

— Но не дождётся, — прошипел Эдриан. — Не дождётся!

Этот чертов русский… Небось думает, что выиграл. Небось гордится своей победой.

— А если… — Эдриан хотел приподняться, но ноги не слушались. — Что, если это всё игра? Если она хочет заставить меня ревновать?

Да! Именно так и есть! Он всегда недооценивал её ум и хитрость. Она прекрасно поняла, что их роли поменялись. И решила заставить его страдать! Заставить понять, каково это быть отвергнутым!

— Ну уж нет, дорогая, — усмехнулся он, но смех получился горьким и пьяным. — Если ты думаешь, что я буду плясать под твою дудочку…

Эдриан попытался одним глотком допить остатки, плескавшиеся в графине, но рука промахнулась мимо рта, и жидкость пролилась на рубашку. Всё равно. Какая теперь разница?

Нужно показать, что она просчиталась, — мелькнула мысль сквозь алкогольный туман. Уехать отсюда. Разрушить её планы. Пусть поймет, что он не собирается пресмыкаться.

Загородное поместье. Там можно переждать некоторое время. Показать Лавинии, что её игры на него не действуют. Пусть сама приползет с извинениями, когда поймет, что зашла слишком далеко.

— В Кент, — пробормотал он, чувствуя, как веки становятся тяжелыми. — Завтра же… покажу ей…

Сено было мягким и теплым. Звуки ночи — сверчки, дыхание и шорох лошадей — убаюкивали. Графин выпал из ослабевших пальцев и глухо стукнулся о деревянный пол.

Последняя мысль, промелькнувшая в сознании перед тем, как алкоголь окончательно затуманил разум: Пусть пожалеет о своем выборе. Пусть поймет, кого потеряла.

Эдриан проснулся от того, что кто-то осторожно тряс его за плечо.

— Милорд? Милорд, с вами всё впорядке?

Он с трудом разлепил глаза. Утренний свет бил в лицо нестерпимой болью, голова раскалывалась, а во рту был такой вкус, словно он всю ночь жевал старые носки. Над ним склонился обеспокоенный конюх, а чуть поодаль стояли еще двое слуг.

— Какого черта… — Эдриан попытался встать, но мир закружился. Тошнота подступила к горлу.

— Милорд, может, помочь вам добраться до дома? — участливо спросил конюх.

Стыд. Жгучий, непереносимый стыд затопил Эдриана. Его, наследника знатного рода, нашли пьяным в конюшне, как последнего бродягу. Слуги смотрели сочувствующе, но он видел в их глазах лишь осуждение.

— Нет, — хрипло сказал он, опираясь на стену. — Сам доберусь.

Голова кружилась, ноги подкашивались, но решимость не дрогнула. Он поедет в Кент. Сегодня же. Покажет всем — и Лавинии в первую очередь — что Эдриан Торнхилл — не тот, кто позволяет вытирать об себя ноги.

— Готовьте экипаж, — сказал он конюху, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мне нужно выехать через час.

В Кенте найдутся девушки посговорчивее, — мрачно подумал он, шатаясь к дому.