Глава 39

Первые недели в Кенте прошли для Эдриана в непрерывной веренице балов, обедов и охоты. Он начинал каждый день одинаково: крепкий кофе, чтобы отогнать похмелье, безупречный туалет перед зеркалом и маска легкомысленного повесы, накрепко приклеенная к лицу.

Каждое утро приносило знакомую тяжесть в голове и горький привкус во рту — верные спутники его новой жизни. Эдриан пил, чтобы заснуть; пил, чтобы проснуться; пил перед каждым выездом, убеждая себя, что веселье придёт само собой, стоит лишь достаточно расслабиться. Слуги находили его по утрам в самых неожиданных местах — библиотеке, оранжерее, кладовой.

Карточные партии затягивались до поздней ночи. Эдриан играл рискованно, почти безрассудно, словно пытаясь почувствовать хоть что-то — азарт, страх проигрыша, торжество победы. Но даже крупные ставки вызывали лишь равнодушную усталость. Он выигрывал у местных джентльменов суммы, которые могли составить половину их годового дохода, и не испытывал ничего, кроме смутного стыда.

На деревенских ассамблеях его встречали как долгожданного гостя: мисс Чартерс беспрерывно обмахивалась веером, краснея от каждого его взгляда; мисс Робинсон смеялась громче других, ловя его шутки еще на полпути. Он флиртовал со всеми подряд — не потому, что они ему нравились, а потому, что это было легко. Слишком легко. Танцы, шепот, кокетливые реверансы — всё было знакомо до скуки и удручало ровно настолько, насколько раньше льстило самолюбию.

Иногда он заходил так далеко, что девушки начинали строить планы. Мисс Патерсон как-то раз заговорила о том, какой красивой будет их свадьба ранней осенью, и Эдриан почувствовал, как внутри всё сжимается от отвращения — к ней, к себе, к этой липкой паутине ожиданий, в которую он сам себя загнал. На следующий день он послал ей корзину цветов с извинениями и больше не приближался к ней ближе, чем того требовали правила вежливости.

Дни сливались в один, наполненный хмельным туманом и пустыми развлечениями. Но чем больше он пытался забыться, тем отчётливее проступали воспоминания, которые он так отчаянно пытался стереть.

Однажды на балу он поймал себя на том, что слушает восторженный монолог о рюшах на парижском муслине, и невольно вспомнил разговор, который однажды услышал между Лавинией и Оливией: как Лавиния с неподдельным азартом объясняла сестре химический процесс меркеризации хлопка, а он, в своем привычном снисходительном тоне, не удержался и заметил: «зачем леди вообще забивать голову такими деталями». Тогда это казалось благоразумным. Теперь — мучительно глупым.

Со времени его приезда минули два месяца. Поначалу каждое приглашение он принимал с рвением игрока, полагая, будто победы на провинциальном поле любовных сражений сотрут один-единственный проигрыш. Но вскоре напитки перестали веселить, охота — увлекать, а девушки — вызывать хотя бы слабый интерес. Рано или поздно любой праздник кончался тем, что он поглядывал на часы и думал, сколько осталось до утра, когда можно будет приказать подать коня и отправиться наконец домой.

Однажды на ранней заре, вернувшись с очередного бала, Эдриан остановился на подъездной дорожке и впервые признался себе: ему скучно. Скучно так, будто скука въелась в кожу и текла по венам.

Через два дня он попросил управляющего мистера Брауна поговорить «о насущном». Тот явился в кабинет, не скрывая изумления: молодой хозяин прежде никогда не интересовался подобными вопросами, предоставляя все заботы отцу или кузену, который охотно разбирался в цифрах и планах. Теперь же Эдриан внимательно слушал.

— Эти тринадцать акров у реки пустуют уже третий сезон, — объяснял Браун, раскладывая планы. — Почва тяжёлая, но при осушении может дать неплохой урожай.

— А что мешает осушить? — неожиданно для себя заинтересовался Эдриан.

— Дренажные канавы, милорд. Они обойдутся дорого, понадобится не один год, чтобы урожай с этой земли отбил все расходы. Но если использовать камень из старого карьера, заложить его в основание… — Браун помолчал, изучая лицо хозяина. — Это снизило бы расходы вдвое.

— Покажите мне этот карьер завтра, — сказал Эдриан и сам удивился тому, как твёрдо прозвучали эти слова. — И расчёты тоже хочу увидеть.

На следующий день он зашел в конюшню трезвым и впервые за долгое время почувствовал, что руки чешутся не от желания ударить в стену, а от нетерпения взяться за дело.

Череда однообразных визитов в гостевые дома сменилась утренними объездами полей. По дороге к арендаторам Эдриан иногда встряхивал поводья, и конь мчал его так быстро, что ветер выдувал из головы тяжёлые мысли.

Но, когда кураж спадал, неизбежно приходили воспоминания. Как-то за обедом Лавиния стала объяснять химические процессы в почве — как различные элементы влияют на рост растений и какие удобрения могут улучшить качество земли. Тогда Эдриан небрежно отмахнулся: «Какая разница, как сажать картошку, если всё равно ужин всегда накроют к восьми?» — и сменил тему на более приятную для него.

Теперь, разглядывая истощённые поля и слушая жалобы арендаторов на неурожай, он понимал: Лавиния говорила не о какой-то отвлечённой науке, а о реальных способах решения проблем, с которыми люди сталкивались каждый день.

А он? Он считал эти разговоры скучными и неуместными для светского стола. Думал, что хозяйство — это просто получение ренты и подписание бумаг раз в году. Теперь же, когда мистер Браун объяснял ему тонкости севооборота и качества почвы, Эдриан с горечью осознавал: всё, что управляющий с трудом втолковывал ему теперь, Лавиния понимала интуитивно.

Её увлечение наукой, с которым он мирился, считая «странную причуду», на деле оказалось глубоким пониманием вещей, в которых он сам был полным невеждой. И пока он развлекался в лондонских клубах, она изучала то, что можно было применить с практической пользой.

Какой же слепец он был! Влюбился в неё именно за то, что она была непохожа на других девушек — умна, образованна, самостоятельна в суждениях. А потом, словно забыв об этом, стал ждать, когда она «образумится» и станет обычной светской дамой, озабоченной только нарядами и сплетнями. Он хотел, чтобы она изменилась, стала удобной — и именно это её от него и оттолкнуло.

Теперь, среди скучных провинциальных красавиц, он понимал: Лавиния была драгоценностью, которую он принял за обычный камень.