Глава 51

Несколько дней спустя, Лавиния, как обычно, поднялась в спальню к Наталье Константиновне. Графиня большую часть времени спала или лежала с закрытыми глазами, редко реагируя на окружающих. Врач сказал, что её сердце слабеет с каждым днем, и остается только ждать.

Лавиния вошла тихо, чтобы не потревожить, если свекровь спит. Но Наталья Константиновна лежала с открытыми глазами и смотрела в окно, по которому сбегали струи дождя.

— Лавиния? — позвала графиня, и голос её, хоть и слабый, звучал на удивление ясно.

— Я здесь, Наталья Константиновна, — Лавиния быстро подошла к кровати и села на стул рядом.

Графиня повернула голову и посмотрела на нее. Взгляд её был прямым и осмысленным, что в последнее время случалось всё реже.

— Сядь поближе, дорогая, — прошептала она.

Лавиния пересела на край широкой кровати.

— Я хочу тебе кое‑что сказать, — начала графиня медленно, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Пока ещё могу говорить.

— Не нужно напрягаться…

— Нет, — перебила Наталья Константиновна. — Я должна. Лавиния… когда Алексей привез тебя из Англии, я встретила тебя холодно. Если не сказать – недоброжелательно.

Лавиния не знала, что ответить. Она помнила первые месяцы пребывания в этом доме. Графиня тогда почти не разговаривала с ней, обращалась только по необходимости, и в каждом слове слышалось разочарование.

— Я считала тебя неподходящей партией для моего сына, — продолжала Наталья Константиновна, и голос её дрогнул. — Ты из знатной семьи, это правда. Но у тебя не было приданого. К тому же, ещё иностранка. Я не видела в этом союзе никаких выгод для нашего дома. Ни политических, ни финансовых, ни общественных.

Она замолчала, переводя дыхание.

— Я хотела, чтобы Алексей женился на Наташе Жижевской, — призналась графиня. — Брак с ней был бы… разумным. Выгодным. Достойным графа Мещерского.

Лавиния молчала. Слова графини не стали для нее откровением, но слышать их сейчас, из уст умирающей свекрови, было всё равно больно.

— Но я ошибалась, — тихо продолжила Наталья Константиновна. — Я так сильно ошибалась во всём. В тебе. В твоих намерениях. В твоём характере.

Она попыталась приподняться на подушках, и Лавиния помогла ей устроиться поудобнее.

— После смерти Алексея… — графиня замолчала, собираясь с силами. — После его гибели ты стала владелицей почти всего нашего состояния. По закону, как его вдове, тебе принадлежит большая часть имения, дома, капиталов. Ты могла забрать своё и уехать. Могла оставить нас ни с чем. И мы не смогли бы тебе помешать.​

Лавиния покачала головой. Она никогда не задумывалась о деньгах и своих юридических правах. Это казалось низким и недостойным. Но графиня права: по закону она действительно имела право распорядиться состоянием Алексея.

— Ты могла отомстить мне за холодность, — продолжала графиня, и в её глазах блеснули слёзы. — За то, как я к тебе относилась. Ты имела на это полное право. Но ты этого не сделала.

Голос её сорвался, и она замолчала, пытаясь справиться с эмоциями.

— Ты осталась здесь, с нами. Со старой больной женщиной, которая была к тебе несправедлива, и с золовкой, которая испытывала тебя и язвила при каждом удобном случае. Ты могла начать новую жизнь в Англии, среди своих друзей, в спокойствии и достатке. Но ты выбрала остаться и заботиться о нас.

Она взяла руку Лавинии и сжала её с неожиданной силой.

— Ты ухаживала за мной, как родная дочь. Поддержала Елизавету в самый тяжёлый момент. Взяла на себя всё хозяйство, чтобы дом не развалился без мужской руки. Ты оказалась благороднее и великодушнее, чем я могла себе представить.​

— Наталья Константиновна…

— Нет, дай мне договорить, — перебила графиня. — Ты оказалась лучшей невесткой, какую я только могла желать. Не потому что ты богата или знатна. А потому что у тебя доброе сердце и сильный характер. Алексей видел это с самого начала. А я была слепа.

Она закрыла глаза, и слёзы потекли по её щекам.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости за всё. За холодность. За недоверие. За то, что я так долго не могла увидеть, какое сокровище привёл в наш дом мой сын.

Лавиния почувствовала, как глаза наполняются собственными слезами. Она осторожно сжала холодную руку свекрови в своих ладонях.

— Всё прошло, — тихо сказала она. — Это неважно теперь.

— Важно, — настояла Наталья Константиновна, открывая глаза и глядя прямо на неё. — Важно, потому что я хочу, чтобы ты знала: я была неправа. Не деньги и не связи делают человека достойным. А честь, доброта и верность.

На несколько минут в спальне повисла тишина.

— Лавиния, я хочу попросить тебя, — наконец заговорила Наталья Константиновна, произнося то, ради чего, возможно, начала этот разговор. — Когда меня не станет, позаботься об Елизавете.

Лавиния открыла было рот, чтобы ответить что‑то успокаивающее, но графиня подняла слабую руку, останавливая её.

— Нет, послушай, — голос графини стал тверже, почти как в те дни, когда она была здорова. — Я знаю, что ты скажешь. Что моя дочь умна, образованна, самостоятельна. Что она прекрасно справляется сама. И всё это правда.​

Наталья Константиновна замолчала, тяжело дыша, собираясь с силами продолжить.

— Но она всю жизнь прожила в этом доме, под моим крылом, — медленно заговорила графиня. — Она выбрала науку вместо замужества. Выбрала независимость. И я уважаю её решение. Но…

Она сглотнула.

— Но это не значит, что ей не нужна семья. Не нужна поддержка. Просто она никогда в этом не признается.​

Лавиния молча слушала.

— Елизавета сильная, — продолжала графиня. — Она привыкла всего добиваться сама. Она научилась скрывать свою уязвимость, потому что женщине-учёному нельзя показывать слабость. Но, Лавиния… она такая же одинокая, как и ты. Может быть, даже более одинокая, потому что у неё никогда не было того, что было у тебя с Алексеем.

Графиня закашлялась, и Лавиния подала ей стакан воды и помогла сделать несколько глотков.

— Моя дочь может до хрипоты спорить с профессорами на научных форумах, — сказала Наталья Константиновна, когда приступ утих. — Но она не умеет говорить о своих чувствах. Не умеет просить о помощи. Не умеет признаваться, когда ей страшно или больно.

Лавиния вспомнила недавний разговор с Елизаветой в библиотеке, как золовка плакала, признаваясь в зависти и одиночестве. Это признание далось ей так тяжело, словно она вырывала из себя что‑то болезненное и стыдное.​

— Она будет потеряна без семьи. Без людей, которым не нужно доказывать своё право на существование. Без тех, кто принимает её такой, какая она есть.

Наталья Константиновна всмотрелась в лицо Лавинии.

— Ты стала ей семьёй, — прошептала она. — Вы с ней прошли через боль вместе. Вы обе научились опираться друг на друга. И я вижу, как она изменилась рядом с тобой.

— Наталья Константиновна…

— Если ты решишь уехать в Англию, — снова перебила графиня, будто торопясь сказать самое важное, — не оставляй её здесь одну. Пожалуйста.

Лавиния замерла, не ожидая такой просьбы.

— Она никогда не попросит тебя сама, — продолжала графиня. — Она слишком горда для этого. Она скажет, что прекрасно справится одна. Что её работа здесь, в России. Что ей не нужна никакая Англия. Но, Лавиния, поверь мне — она скажет это, потому что не хочет быть обузой. Потому что боится показаться слабой.

Слёзы снова потёкли по щекам графини.

— Убеди её поехать с тобой, — прошептала она. — Уговори. Пообещай мне, что не оставишь её здесь, в этом огромном пустом доме, где каждая комната будет напоминать ей о потерях. О брате, которого она так любила. Обо мне. О жизни, которая прошла мимо.

— Я не брошу её, — твердо сказала Лавиния после паузы. — Обещаю вам. Если я уеду в Англию, она поедет со мной. Даже если мне придётся тащить её силой.

Слабая улыбка тронула губы графини.

— У неё упрямый характер, — предупредила она. — Она будет сопротивляться. Будет придумывать тысячу причин, почему она должна остаться. Её исследования, научное общество, коллеги…

— Я справлюсь, — заверила Лавиния. — Она моя сестра теперь. И сёстры не бросают друг друга.

Графиня накрыла её пальцы рукой.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что даришь мне покой. Я могу уйти спокойно, зная, что моя девочка будет не одна. Что у неё есть ты — человек, который не даст ей замкнуться в своей гордыне и одиночестве.

Она закрыла глаза, и дыхание её стало глубже, ровнее.

Лавиния осторожно поправила подушку под головой свекрови, расправила одеяло, укрывая её потеплее. Наталья Константиновна уже спала, тяжёлым, но спокойным сном. Лавиния постояла ещё немного у кровати, глядя на осунувшееся лицо, на впавшие щёки, на руки, сложённые поверх одеяла. Когда-то эта женщина казалась ей грозной и недоступной. Теперь же она была просто умирающей матерью, отпускающей своих детей.

Лавиния тихо вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза, чувствуя, как накатывает усталость.

Возвращение в Англию. Эта мысль всплывала всё чаще в последние недели. Готова ли она к этому шагу?

Она одновременно хотела и противилась этому.

Хотела, потому что устала от траура, ожидания и тревоги за будущее. Устала от необходимости быть сильной. В Англии были Анна и Оливия, которые обнимут её и скажут, что всё будет хорошо. Там можно было начать заново — новую жизнь, без призраков прошлого.

Противилась, потому что уехать означает предать. Предать память Алексея. И ещё — предать Россию. Страну, где она родилась когда-то, в другой жизни, в далёком будущем, которого ещё не существует. Тоня из XXI века называла Россию домом, она знала и любила её.

Лавиния провела рукой по лицу.

А эту? Россию XIX века, императорскую, с её жёсткой сословной системой, с надвигающимся революционным террором? Полюбила ли она её за эти годы?

Она честно ответила себе — нет. Она так и не почувствовала себя здесь как дома. Петербургское общество с его строгими правилами и предрассудками, с его разделением на «своих» и «чужих», никогда не принимало её по-настоящему. Для него она была чужеземкой, и оставалась ею, несмотря на брак с графом Мещерским.

Должна ли она чувствовать себя обязанной этой стране? Этой России, которая никогда не была по-настоящему её? Которая встретила её насторожённо и так и не открыла объятия?