Глава 53

Через минуту в гостиную вошёл высокий мужчина лет тридцати в форме Лейб-гвардии Финляндского полка. Он был строен, с прямой военной выправкой, тёмными волосами и серьёзным лицом. В руках он держал фуражку и небольшой свёрток.

— Графиня Мещерская? — спросил он, кланяясь.

— Да, — Лавиния встала. — Прошу вас, садитесь. Вы знали моего мужа?

Мужчина сел в кресло.

— Фельдфебель Лейб-гвардии Финляндского полка Кирилл Дмитриев. Простите, что беспокою вас в такое время... Я служил под Плевной и знал Алексея Владимировича.

Лавиния замерла. Плевна. Название, которое она не могла слышать без боли.

— Вы... были с ним там?

— Да, графиня, — Дмитриев говорил тихо, осторожно подбирая слова. — Я был старшим фельдфебелем нашей роты. Алексей Владимирович несколько раз приезжал к нам с распоряжениями из штаба. Мы познакомились тогда.

Он замолчал, не зная, как продолжить. Лавиния села, чувствуя, как сердце бьётся чаще.

— Расскажите, пожалуйста. Расскажите мне о нём.

Дмитриев кивнул.

— Это было в начале июля позапрошлого года, сразу после того, как мы подошли к Плевне. Алексей Владимирович приезжал в наш полк с депешами из штаба. Я отвечал за солдат, за порядок и связь с офицерами. Мы встретились у полкового лазарета, куда я сопровождал раненых после первой стычки.

Он помолчал, вспоминая.

— Мы разговорились... Он расспрашивал меня о солдатах, об их настроении, о том, как мы держимся. Не как начальник, а как человек, которому это действительно важно.

Лавиния слушала, и перед глазами вставала картина: полевой лазарет, палатки, её Алексей, серьёзно беседующий с опытным фельдфебелем. Так на него похоже — он всегда интересовался людьми, их историями, их мыслями, независимо от звания.

— После того разговора он несколько раз заезжал к нам, когда был в нашем секторе, — продолжал Дмитриев. — Приносил свежие газеты для солдат, спрашивал о нуждах роты. Однажды передал письма от семей — сам забрал их на почте в штабе и привёз. Солдаты его за это уважали. Он рассказывал мне о вас. О том, как скучает по дому, как мечтает вернуться...

Слёзы застлали глаза Лавинии. Она вытерла их платком.

— Это так трогательно. А... а в последние дни?

Лицо Дмитриева потемнело.

— Двадцать второго июля был первый штурм Плевны. Командование решило взять город стремительной атакой. Алексей Владимирович должен был оставаться в штабе, но когда началась атака, он поехал на передовую — координировать действия между частями, передавать приказы. Штабные офицеры часто так делали, когда ситуация требовала быстрых решений...

Лавиния вздрогнула и перебила:

— Простите, но... на передовой? Алексей писал мне, что служит в штабе, в безопасности. Он говорил, что занимается бумагами, депешами, дипломатической перепиской...

Дмитриев опустил глаза, и на его лице появилось выражение вины.

— Простите, графиня. Он не хотел вас беспокоить. Да, формально он числился при штабе. Но когда начались бои, штабные офицеры не сидели в палатках. Кто-то должен был передавать приказы между частями, координировать действия. Алексей Владимирович часто выезжал на позиции. Он говорил, что не может посылать людей в бой, сам оставаясь в безопасности. Но в письмах домой, наверное, писал иначе. Чтобы вы не тревожились.

Лавиния сжала руки в кулаки, чувствуя одновременно гнев и боль. Алексей обманывал её. Берёг её покой ценой правды. И теперь, когда она узнала, как всё было на самом деле, это причиняло ещё большую боль.

— Расскажите, как это случилось, — попросила она севшим голосом. — Я должна знать правду.

Дмитриев кивнул.

— Во время первого штурма турецкие позиции оказались сильнее, чем мы думали. Их артиллерия била по нашим рядам. Алексей Владимирович находился между передовыми частями и штабом, передавал донесения о ходе боя. Внезапно турки предприняли контратаку, вышли из города... Началась паника, отступление. Он пытался остановить солдат, организовать оборону. И тут турецкая граната разорвалась рядом...

Голос Дмитриева дрогнул.

— Осколок попал ему в грудь. Я... я был неподалёку. Помог санитарам донести его в полевой лазарет. Ранение было очень тяжёлое. Врачи делали всё возможное, но...

Он замолчал, сжав губы.

— Он прожил ещё несколько часов, — тихо продолжил Дмитриев. — Был в сознании какое-то время. Позвал меня, попросил передать вам его вещи и сказать... сказать, что он думал о вас до последней минуты. Что просит прощения за то, что не смог вернуться. Я дал слово умирающему человеку. И теперь выполняю его.

Лавиния зарыдала, уткнувшись лицом в ладони. Дмитриев молча ждал, пока она успокоится.

— Простите, — прошептала она, вытирая слёзы. — Я благодарю вас. Благодарю за то, что были с ним.

— Это мой долг, — просто сказал Дмитриев. — Он был хорошим человеком. Одним из лучших офицеров, что я встречал.

Он протянул ей свёрток.

— Это его вещи. Карманные часы, записная книжка, несколько писем, которые он не успел отправить. Я хранил их всё это время... Хотел привезти раньше, но после войны меня перевели в караул Зимнего дворца — за отличие в боях. Было много дел, обустройства... Не хотел беспокоить вас сразу после такого горя. Но обещание есть обещание. Я должен был сдержать слово.

Лавиния приняла свёрток дрожащими руками.

— Благодарю вас, — прошептала она.

В этот момент дверь открылась, и вошла Елизавета. Она остановилась, увидев гостя в военной форме.

— Лиза, — позвала Лавиния. — Это фельдфебель Дмитриев. Он служил с Алексеем под Плевной. Он... был с ним в последние дни.

Елизавета побледнела и медленно подошла ближе.

— Вы... видели моего брата перед смертью?

— Да, — Дмитриев встал и поклонился. — Вы, должно быть, Елизавета Владимировна? Алексей Владимирович рассказывал, что вы занимаетесь наукой. Говорил, что очень гордится вами.

Елизавета закрыла лицо руками и заплакала. Лавиния обняла её, и они стояли так, прижавшись друг к другу, а Дмитриев смущённо ждал, не зная, что делать.

Когда Елизавета немного успокоилась, они все сели, и Дмитриев рассказывал ещё — о войне, о товарищах, о том, как Алексей любил читать вслух стихи у костра. Рассказывал долго, подробно, словно хотел отдать им всё, что знал об их муже и брате.

Когда он наконец собрался уходить, Лавиния остановила его:

— Если вам не трудно... приходите к нам иногда. Нам было бы приятно видеть человека, который знал Алексея.

Дмитриев улыбнулся.

— Буду рад, графиня. Очень рад. Служба во дворце не слишком обременительна. Если позволите, я буду заходить время от времени.

— Пожалуйста, заходите, — кивнула Елизавета. — Вы дорогой нам человек. Последний, кто видел нашего Алёшу живым.

Дмитриев поклонился и вышел. Лавиния и Елизавета остались в гостиной, глядя на свёрток с вещами Алексея.

Лавиния открыла записную книжку и увидела знакомый почерк мужа. Последние записи, сделанные под Плевной. Заметки о погоде, о военных действиях, короткие стихи...

И на последней странице — незаконченная фраза: "Лавиния, моя любимая, если ты когда-нибудь прочтёшь это... "

Дальше чернила размазались. Он не успел закончить.

Лавиния закрыла книжку и прижала её к груди. Слёзы текли по щекам, но это были уже другие слёзы — не горя, а благодарности. Благодарности Кириллу Дмитриеву за то, что он сдержал обещание. За то, что вернул ей последние крупицы Алексея.

Елизавета обняла её за плечи, и они долго сидели так, глядя на падающий за окном снег.