Глава 56

Зима в Петербурге в тот год стояла на редкость холодная и снежная. После покушения на царский поезд в ноябре по городу прокатилась волна арестов, усилились проверки, на каждом углу стояли жандармы. Общество жило в напряженном ожидании, словно перед грозой. Одни требовали жёстких мер против террористов, другие шёпотом говорили о необходимости новых реформ. Но все чувствовали: что-то должно случиться.

В доме Мещерских жизнь текла тихо и монотонно. Лавиния вела хозяйство, Елизавета работала над научными статьями. Они старались не говорить о политике, о покушениях, о будущем. После ноябрьского спора тема отъезда стала табуированной. Но молчание не снимало напряжения, оно висело между ними невысказанным грузом.

Два раза за это время их дом посещал Кирилл Дмитриев.

Первый раз он пришёл в середине декабря, незадолго до Рождества. Лавиния пригласила его на чай, и он рассказывал о службе во дворце. Говорил уклончиво, осторожно, но усталость в его глазах рассказывала больше, чем слова.

— Охрана усилена втрое, — сказал он тогда, держа чашку обеими руками, словно пытаясь согреться. — Каждый пакет проверяют, каждого посетителя осматривают. Солдаты нервничают. Мы вернулись с войны героями, думали, что самое страшное позади. А теперь должны защищать государя от собственного народа.

Елизавета спросила, есть ли опасность новых покушений. Дмитриев помолчал, потом ответил:

— Графиня, я простой солдат. Мне не рассказывают о планах жандармов. Но я вижу, как офицеры переглядываются, как шепчутся в коридорах. Чувствую — что-то готовится. Что-то большое.

Перед уходом он задержался на пороге и сказал Лавинии тихо:

— Графиня, если что случится, берегите себя. Вы обе.

Второй раз он пришёл в конце января. Выглядел ещё более измождённым. Рассказывал, что жандармы арестовали нескольких подозреваемых, но это не успокоило никого.

— Террористы хитры, — говорил он, глядя в огонь камина. — Они не одиночки. Это организация. Хорошо спланированная, с ресурсами и связями. Арестовать нескольких человек — это капля в море.

Когда он уходил, Лавиния проводила его до двери. Он обернулся и вдруг сказал:

— Вы знаете, графиня, я иногда думаю... Алексей Владимирович погиб быстро. На поле боя. Это была честная смерть. А мы, оставшиеся, живём в мире, где смерть приходит из-за угла. Где не знаешь, проснешься ли завтра.

Лавиния не нашлась, что ответить. Дмитриев кивнул ей и ушёл в снежную петербургскую ночь.

Пятое февраля началось как обычный зимний день. Небо было ясным, морозным. Лавиния проснулась рано, ещё до рассвета, с тяжёлым чувством в груди. Она лежала в темноте, прислушиваясь к тишине дома, и не могла понять, что её тревожит.

Потом вспомнила: взрыв в Зимнем дворце. Это было в начале февраля. Но когда именно? Она не помнила точной даты. Но интуиция шептала ей: "Сегодня. Сегодня случится".

Когда она спустилась к завтраку, Елизавета уже сидела за столом, просматривая какие-то бумаги.

— Доброе утро, — кивнула она, не отрываясь от чтения. — Ты плохо спала?

— Да, не очень, — призналась Лавиния, садясь напротив. — Елизавета... у тебя сегодня важные дела?

Золовка подняла глаза.

— Заседание общества. Я должна представить доклад о своих последних исследованиях. Почему ты спрашиваешь?

Лавиния не знала, как объяснить. Как сказать: "Я чувствую, что сегодня произойдёт что-то ужасное"?

— Может быть... останешься сегодня дома? — осторожно предложила она.

Елизавета удивлённо подняла бровь.

— Почему? У меня обязательства перед обществом. Коллеги рассчитывают на меня.

— Просто... у меня дурное предчувствие.

— Лавиния, — Елизавета отложила бумаги и посмотрела на неё внимательно. — Что с тобой? Ты вся бледная. Снова эти страхи?

— Я не знаю, — честно ответила Лавиния. — Просто чувствую... что-то нехорошее. Побудь дома, пожалуйста.

Елизавета вздохнула.

— Послушай, я не могу жить в страхе каждый день. Не могу сидеть дома, запершись, из-за твоих предчувствий. У меня есть работа, обязательства, жизнь.

— Хотя бы сегодня...

— Нет, — твёрдо сказала Елизавета. — Достаточно. Я ценю твою заботу, но ты становишься слишком тревожной. Это нездоровое состояние. Тебе нужно отвлечься, найти какое-то занятие, а не сидеть дома и накручивать себя.

Лавиния сжала губы. Не было смысла вступать в спор.

Около полудня Елизавета собралась и уехала. Лавиния проводила её до двери, с каменным лицом, скрывая паническую тревогу.

— Вернусь к шести, — бросила Елизавета, надевая шляпку перед зеркалом. — Не волнуйся, Лавиния. Всё будет хорошо.

Она поцеловала золовку в щёку и вышла. Лавиния смотрела из окна, как карета отъезжает, и чувствовала, как холод сползает по спине.

День тянулся мучительно медленно. Лавиния пыталась заняться хозяйством: проверила кладовые, поговорила с кухаркой о меню на неделю, разобрала счета от торговцев. Но всё это делалось механически, мысли были далеко.

Она постоянно смотрела на часы. Час дня. Два. Три. Четыре.

Около пяти часов вечера она уже стояла у окна в гостиной, вглядываясь в темнеющую улицу. Зимний день короток, в феврале уже в пять сумерки. Один за другим вспыхивали фонари, освещая заснеженную улицу теплым уютным светом, но этот свет не мог разогнать мрак, сгущающийся на душе.

Шесть часов. Елизаветы нет.

Лавиния начала нервничать. Может быть, задержалась? Может быть, засиделась за разговорами с коллегами?

Четверть седьмого. Всё ещё нет.

И вдруг, спустя еще примерно пять минут, она услышала это. Глухой, далёкий звук, похожий на раскат грома. Дом слегка дрогнул. В окнах задребезжало стекло.

Лавиния замерла. Сердце бешено забилось.

Горничная выглянула из коридора.

— Барыня, что это было? Гроза, что ли?

Лавиния посмотрела в окно. Небо было ясным и звёздным. Никакой грозы.

— Я не знаю, — прошептала она.

Но знала. Конечно, знала.

Это был взрыв.