41 Сандра

Мои вещи. Все мои вещи – как я оставила их, за исключением того, что собрала тогда в сумку. Ровно на тех же местах.

Непонимающе смотрю на вешалки. Почему?

Почему Чезаре оставил их, если думал, что я умерла?

Робкая надежда снова зарождается в груди, но я запрещаю себе думать об этом. Он только что фактически заявил, что у него есть другие отношения! Хватит думать о нем!

И все же это не может не трогать.

Беру несколько платьев, которые, возможно, еще подойдут мне по размеру. Затем забираю свой дневник и ухожу, давая себе слово, что больше не переступлю порог этой спальни.

Слишком больно.

Слишком остро.

Я не хочу вспоминать. Я должна смотреть вперед и думать о сыне.

Однако на деле все не так легко, как в мыслях. Мне жутко тоскливо. Снова начинает мутить, а в теле – слабость. Гостевая в дальнем конце коридора становится моим выбором. Она абсолютно безликая и чужая, но это лучше, чем комната, наполненная воспоминаниями. Понятно, что дом в целом для меня ассоциируется с теми неделями, что мы провели с Чезаре вместе. Но спать на той постели, где мы любили друг друга, я не способна.

Нет, нет и еще раз нет.

Удивительно, но на новом месте мне удается немного поспать после слишком эмоционального разговора с мужем. Будит меня настойчивый стук в дверь. А когда я, не проснувшаяся как следует, поднимаюсь и все же открываю ту, вижу незнакомую женщину лет пятидесяти.

– Добрый день, – вежливо улыбается она. – Я Донна, ваш новый повар. Вот, – кивает на поднос, – принесла вам поесть.

Первый порыв – отказаться. Но, во-первых, мне надо есть, чтобы ребенок рос и развивался как положено. А во-вторых, пахнет и правда вкусно.

Отступаю в сторону, позволяя Донне пройти в комнату.

– Вам надо хорошо питаться, – осторожно замечает она, когда я зависаю, глядя на поднос, теперь стоящий на журнальном столике.

Медленно киваю.

– Спасибо. Я чуть позже сама спущусь, хорошо?

– К вам приехал доктор, ждет, когда вы его примете.

Точно. Анализы.

– Пусть заходит.

Донна настороженно смотрит.

– Уверены?

Я киваю, а женщина тактично соглашается и уходит, оставляя меня в одиночестве. Спустя пару минут ко мне поднимается Адамо. Разговор у нас не клеится – неуютно, но я понимаю, что ради ребенка нужно потерпеть. Мне кажется, я улавливаю скрытое неодобрение, исходящее от этого мужчины, что еще сильнее нервирует меня.

Наконец, все процедуры закончены, и Адамо, собрав вещи, направляется к двери.

– Подождите, а когда я узнаю результаты?

Он оглядывается на меня, при этом во взгляде у него мелькает искреннее недоумение.

– Ваш муж будет в курсе.

Вот и все, чего я достойна. Обессиленно сажусь на постель.

Я вроде бы вернулась домой, но кажется, что по-прежнему в плену. Мне не с кем разделить это ощущение, не с кем поговорить. Вздохнув, пытаюсь поесть. С трудом, но получается справиться с половиной омлета. Ребенок сегодня опять беспокойный, да и живот неприятно тянет. Снова бросаю взгляд на поднос с едой. Не хочу.

Единственное мое желание – вернуться на полгода назад. В тот день, когда мы с Чезаре были счастливы.

Но увы…

Когда чуть позже я все же собираюсь выйти на улицу, потому что банально задыхаюсь в четырех стенах, пусть и гостевой спальни, выясняется неприятное – пуховик, который мне одолжила Лидия, пока я жила в том доме, пропал. Я нигде не могу его найти. А другой верхней одежды у меня нет. С обувью ситуация ровно та же самая.

За окном начало декабря. Выходя замуж за Чезаре, я предполагала, что у меня еще много времени, чтобы позаботиться о своем гардеробе. Мне даже в голову не приходило, что у меня не будет для этого возможности.

Теперь же я фактически пленница – выйти, как есть, в костюме я, естественно, не рискну. Не хочу подвергать ребенка риску – заболеть, последнее, что мне нужно.

Злое отчаяние снова толкает меня на странный поступок – вместо того, чтобы вернуться наверх или побыть в гостиной, я иду в кабинет мужа. Знаю, что Чезаре нет дома, и только поэтому рискую зайти на его территорию.

Здесь все осталось так, как я помню. Ну, или почти все. Тяжелые темные шторы закрывают окно, создавая полумрак. Сразу включаю свет и оглядываюсь. Не знаю почему, но мне кажется, что Чезаре много времени проводит здесь. Хотя…

Может быть, у него есть еще дом?

Сердце сжимается от мысли о другой женщине. Непрошенные слезы опять наворачиваются на глаза, но я упрямо мотаю головой, отказываясь позволять себе плакать.

Нет. Я должна быть сильной. Кладу руку на живот, чтобы напомнить себе ради кого.

Лучше было бы и вовсе не соваться сюда, но я словно мазохист прохожу дальше, к столу. Замечаю фоторамку, стоящую ко мне обратной стороной. Раньше ее не было.

Что-то внутри ёкает. Я уже догадываюсь, что могу там увидеть ту, другую, о которой, по словам Чезаре, мне не стоит беспокоиться.

По спине проползает холодок, едва мне приходит в голову – вдруг он в принципе и не собирается объявлять о моем возвращении? Ведь если у него кто-то есть, то это может означать, что я – лишь досадная помеха. Разводы у нас не предусмотрены, а значит…

Тяжело сглатываю. Что если муж просто хочет дождаться родов?

Меня потряхивает, а низ живота начинает ныть. Я отступаю на шаг, буквально гипнотизируя взглядом несчастную фоторамку. Там она, та, снимок которой он поставил на свой стол.

Я никогда не думала, что может быть настолько больно от чувств. Всхлипываю, а затем, поддавшись абсолютно нелогичному порыву, сбрасываю рамку со стола. Та жалобно звякает, стекло разбирается, а я замираю, словно вкопанная.

Не может быть.

Не может этого быть…

Сглатываю, неверяще глядя на фото с нашей свадьбы. Я даже не подозревала, что были моменты, когда я счастливо улыбалась. Но Чезаре нашел. Нашел и поставил на свой стол.

Словно завороженная, присаживаюсь, осторожно собираю осколки, все еще не доверяя тому, что вижу.

– Сандра? – голос мужа в этот момент похож на удар хлыста.