Глава 15. Трое камне.

Дорога по каменистой тропе тянулась медленно, точно застывающая смола.Подымались долго тропа узкая пока не набрели на пещеру.

— Все сказал купец встаем на ночлег здесь. Казаки хмуро согласились.

В пещерке оказалось светло, свет струился прямиком из стен — слабый, мертвенно-зелёный, живой. Он не давал тепла, но и не холодил кожу, он просто препарировал темноту. Казалось, пещера дышит глубоко, утробно. Казалось, сама гора смотрела на пришлых людей сквозь каменные поры. Ждала.

Купец Ветров сидел у стены, до боли сжимая в кулаке обломок малахита. Смотрел на него долго, не мигая, точно пытался прочесть в тёмных узорах свою судьбу. Потом тяжело поднял голову, огляделся. Казаки расположились кто где, сморенные неподъёмной усталостью.Захар волк затих у самого входа, положив ладонь на затвор. Молодой казак Егорка приткнулся плечом к Ваське. Мальчишка дурачок устроился посреди пещеры — улыбался и ловил пальцами зелёные блики, будто видел что-то невыразимо прекрасное.

— Спать, — глухо скомандовал Ветров, и голос его разбился о каменные своды. — Утром пойдём дальше. Наверх, к вершине.

Никто не ответил. Никто не помыслил возразить. Люди просто повалились на камни — кто на пустой мешок, кто на изодранную холстину, кто прямо в серую пыль. И заснули. Тяжело, глухо, без сновидений. Как убитые.

Не спали только трое.

Захар— тот, что вечно зыркал волком и держал руку на кривом ноже за поясом. Ржавый — с сухими, цепкими пальцами, привыкшими к винтовочному ложу. И немой громила с тяжёлым колуном — человек без прошлого и без голоса.

Они сидели плечом к плечу и смотрели на свет. Сон не шёл к ним. Не потому, что у них не гнулись спины, а потому, что зелёное сияние стен забиралось под веки. Оно манило. Звало. Тянуло за жилы. Ложилось в уши вкрадчивым шёпотом:«Идите… Здесь… Рядом. Всё ваше. Только протяни руку — и бери».

Ржавый поднялся первым. Мягко, по-разбойничьи, чтобы не звякнуть пряжкой. Посмотрел на спящего купца, на затихших казаков. Потом повернулся к стене. Живой изумрудный свет изливался из глубокой трещины. Она уходила вглубь хребта, извилистая, узкая, но там, в этой черноте, сияние было гуще, жирнее.

Он сделал шаг. Заглянул в расселину — и замер, забыв выдохнуть.

Там, внизу, угадывался проход. Притиснувшись, протиснуться можно. Спуск вёл в самое нутро, в глухое сердце горы. И там, за каменными поворотами, что-то полыхало, переливалось, брызгало искрами. Как вода под полуденным солнцем. Как звёздная россыпь в августовскую ночь. Как чистое, нецелованное золото.

Ржавый обернулся. Захар уже стоял позади, дыша в затылок. Глаза его сделались круглыми, жадными, как у голодного зверя, почуявшего кровь.

— Там… — едва слышно выдохнул охотник, и губы его затряслись. — Там камни. Море камней. Жилы голые наружу вышли. Я вижу…

— Брать надо, — оскалился каторжанин, перехватив нож. — Пока купец дрыхнет, пока казаки носами свистят. Возьмём сколько унесём — и ходу. Назад, в станицу, к тракту. Сами. Без его долей, без придурка этого блаженного. С таким богатством мы царями сядем.

— А немой? — охотник кивнул на громилу.

Тот уже вырос из темноты. Стоял, нависая над ними, глядел в проход. Молчал, но в его тёмных, налитых дурной силой глазах горел тот же зелёный огонь. Он тоже хотел. Тоже видел.

— И этот с нами, — отрезал каторжанин. — Силы в нём на троих. Понесёт мешки, спина не переломится. А на воле разделим. На троих и разделим.

Ржавый кивнул. Немой повёл массивным подбородком. И они пошли. Один за другим, по-гусиному, нырнули в трещину. В темноту. В свет. Не оглядываясь на оставшихся у костра. Не думая о том, что ждёт впереди. Позабыв имена и Бога. Только вперёд, туда, где блестело.

Проход стискивал рёбра. Камни были скользкими, холодными, они царапали плечи через сукно, рвали рубахи. Но трое продвигались упрямо, не замечая боли. Свет становился ярче, плотнее, он уже не просто светил — он грел, давил на темя. Наконец скалы расступились.

Они вышли в подземный чертог.

Зал был огромным, круглым, как чаша великана. Стены уходили вверх изысканными узорами малахита — зелёного, с тяжёлыми чёрными завитками. Пол под ногами отливал кровавой яшмой с молочными прожилками. Потолок терялся в кромешной вышине. А посреди зала громоздилась она — Россыпь. Повсюду лежали груды, целые курганы самоцветов. Горный хрусталь, багряный родонит, искристые аметисты, тяжёлые топазы… Всё, что веками копила земля в своих потаённых сундуках. Всё, за что люди испокон веков убивали и умирали.

Архип охнул, подкосились ноги. Он упал на колени прямо в самоцветное крошево, запустил пальцы в камни по самые запястья. Камни шуршали, пересыпались, ласкали кожу — тёплые, маслянистые, настоящие.

— Господи… — хрипел он, глотая слёзы. — Господи, да за это всю убогую жизнь разом простить можно… Это же наше… Всё наше!

Ржавый стоял рядом, точно громом поражённый. Не двигался, боялся пошевелиться, чуя душой какую-то засаду, какой-то страшный подвох, которого не мог объяснить его охотничий разум. А каторжанин уже грёб. Пихал камни горстями в карманы, за пазуху, сыпал в шапку, безумно, утробно смеясь. Так смеются те, кто нашёл земной рай, но навсегда потерял человеческий рассудок.

Немой громила остался у входа. Он не бросился к богатству. Он смотрел мимо золотого блеска, туда, где за самоцветными курганами, в самой глубине чертога, шевельнулась тяжёлая тьма. Он крепче перехватил топорище, шагнул вперёд, заслоняя собой товарищей — неуклюже, слепо, как привык защищать. Как преданный пёс. Как воин.

И тогда свет в зале изменился.

Он сделался мягким, густым, точно враз затеплились тысячи восковых свечей. Тьма в глубине зала раздвинулась, и из неё неспешно вышла она.

Хозяйка.

Высокая, статная, гибкая, точно молодая лиственница. Платье на ней было из тончайшего шелкового малахита, и узоры на нём переливались при каждом шаге. Волосы — длинные, до самых пят, цвета лесного мха и весенней травы. А глаза… глаза её были как два бездонных изумруда. Холодные, вечные, не знающие человеческой жалости, но и не злые. Пронзительные глаза самой земли.

Она стояла и смотрела. Долго, молча. На троих незваных гостей. На каторжника, на охотника, на немого. Потом её губы тронула кривая, тонкая улыбка. Так улыбается хозяйка дома, которая долго ждала гостей и наконец дождалась.

— Здравствуйте, — промолвила она. Голос её прозвучал низко, ровно, точно вода журчала по гальке или перекатывались подземные пласты. — Гости мои. Незваные, нежёные, а всё ж — гости. Проходите. Отдохните с дальней дороги.

Архип замер. Пальцы так и остались зажатыми в горсти аметистов. Он снизу вверх уставился на неё, и облик его исказился от ужаса.

— Ты… ты кто? — просипел он.

— Хозяйка, — просто ответила женщина. — Медной горы владычица. Я здесь живу. Давно. Так давно, что и гор этих поверх меня ещё не было. А вы пришли. Без спросу, без земного поклона, без уважения. С ножами, с пищалями, с чёрной жадностью в утробе. Но закон есть закон — гостей не гоню. Садитесь. Отдохните.

Она повела тонкой рукой, и прямо из яшмового пола с сухим треском выросли три кресла — резные, малахитовые, дивной работы. Архип затравленно огляделся. Ноги его вдруг налились свинцом, присохли к полу, точно пустили корни в глубину скалы. Земля больше не пускала его назад.

Ржавый сел первым — медленно, покорно, будто его опустила на сиденье чужая невидимая ладонь. Немой опустился следом. Архип сел последним, так и не сумев разжать пальцы, намертво склеившиеся вокруг ворованных камней.

— Угощайтесь, — тихо пропела Хозяйка.

Перед ними возник тяжёлый каменный стол, заставленный яствами. Душистый мёд в сотах, пышный хлеб, тёмные лесные ягоды, кубки с тёмным хмельным вином. Всё как у людей. Всё как в старой сказке.

— Ешьте, — ласково говорила она, обходя стол. — Пейте, не бойтесь. Я не убиваю просто так. Я не злая. Я лишь своё берегу. Я жду тех, кто с поклоном придёт. А вы пока отдохните.

Архип смотрел на еду, но в горле у него пересохло. Он хотел закричать, хотел выбросить эти проклятые самоцветы и бежать, но рука сама — помимо его воли — потянулась к чаше. Пальцы поднесли вино к губам. Вино оказалось сладким, густым, с привкусом сосновой смолы и земли. Он сделал глоток, и в ту же секунду почувствовал, как внутри него гаснет что-то человеческое. Медленно, как догорающая свечка на ветру, уходила злость, уходила жадность, оставляя лишь пустоту.

— Вот и ладно, — кивнула Хозяйка. — Пейте. Слушайте. Я расскажу вам про эти горы. Про камни, что в них сокрыты. Про людей, которые до вас приходили, искали богатства… Нашли. И остались здесь. Навсегда.

Она говорила долго, монотонно, певуче. Голос её убаюкивал, тёк, как подземная река. И чем дольше они слушали её сказ, тем тяжелее становились их руки. Тем холоднее делались лица. Тем реже бились сердца.

— Ты… — Архип попытался рвануться вверх, но спина уже не слушалась. — Что ты… с нами делаешь, ведьма?..

— Ничего, — искренне удивилась Хозяйка. — Вы ведь получили то, за чем шли. Камень теперь ваш. Насовсем. Вы остаётесь в горе. В малахите, в яшме, в вечности. Станете частью меня, частью этих хребтов. Это не смерть, глупые. Это покой. Это ваш новый дом.

Она улыбнулась, и в её изумрудных глазах мелькнуло что-то похожее на древнюю, нечеловеческую тоску. Понимание.

Архип перевёл взгляд на свои руки. Кожа на них посерела, пошла мелкими прожилками, пальцы огрубели и превратились в монолитные серые наросты, намертво сросшиеся с подлокотниками кресла. Он попытался крикнуть — но из горла вылетел лишь сухой хруст ломающегося сланца. Камень полз выше — по предплечьям, по груди, стягивая шею. Вот он добрался до подбородка, залил губы, застеклил безумные глаза. Каторжанин затих, превратившись в зелёную статую с застывшим на лице ужасом.

Ржавый каменел рядом — тихо, без борьбы. В его остекленевшем взоре не было злобы, только бесконечная, вековая усталость человека, который наконец-то дошёл до конца своего пути. Он застыл мягко, словно просто уснул под рассказ Хозяйки.

Немой громила остался сидеть прямо. Он не прикоснулся ни к вину, ни к хлебу. Он сидел, положив каменные ладони на рукоять своего топора, и до последнего мгновения смотрел на Хозяйку Медной горы — прямо, не мигая, как верный страж, выполняющий свой последний долг.

Она подошла к нему, коснулась ладонью его уже каменеющего плеча:

— Ты — воин. Ты — верный. В тебе не было чёрной жажды, ты лишь прикрыть их хотел. Вижу твоё сердце. Тебе не будет муки. Ты не умрёшь — ты просто останешься здесь. Будешь стоять у моих ворот вечным стражем, вечной памятью о чести.

Немой посмотрел на неё в последний раз. Из его груди вырвался глубокий, прощальный хрип — единственный звук, который он издал за всю свою жизнь. Каменный узор поднялся к его шее, залил широкое лицо, запечатал губы.

Трое пришельцев остались в зале. Три безупречные малахитовые статуи посреди несметных богатств.

Хозяйка вздохнула, платье её шелестело по яшмовому полу, когда она уходила обратно во тьму. Чертог снова погрузился в мертвенно-зелёную, неподвижную тишину. Гора приняла свою дань.