Глава 40

Я моргаю, стараясь убедить себя, что от перепалки с Огастусом я стала хуже видеть. Но сердце уже колотится так яростно, словно прекрасно понимает то, что разум настойчиво отрицает.

Фигура в переулке слишком знаком — ярко-рыжие волосы, горделивая осанка, высокая грудь, которую нарочито вызывающе подчёркивает туго затянутый корсет.

Розамунда Вермонт. Моя бывшая лучшая подруга, а по совместительству — злейший враг, который только и мечтает о том, чтобы меня извести!

Нет, этого не может быть. Упрямо мотаю головой. Она сейчас в столице. Она не могла оказаться здесь, в такой глуши, как Дорк. И уж тем более — бродить по грязным улочкам среди лавок и фермерских подворий.

Розамунда даже в окно кареты не выглядывала, когда в бытность нашей дружбы мы проезжали кварталы бедняков. Только демонстративно морщилась и прижимала к носу надушенный платочек, брезгливо закатывая глаза и вздыхая.

А тут — приехала сама? Да ещё и принялась гулять по Дорку? Да ну, это невозможно!

Правда ведь?

Да и зачем ей сюда приезжать? Дорк никакими красотами не славится, да и не такой она человек, чтобы поехать за столько километров любоваться зарослями придорожной крапивы или большой лужей прямо посреди центральной площади.

Так я убеждаю себя, но сердце никак не успокаивается, в душу подтачивает настырный червячок сомнения.

Вдруг мелькает мысль — подойти, убедиться, что это действительно она. Но я тут же отмахиваюсь: не хватало ещё самой искать встречи с той, которая на пару с Эваном пустила мою жизнь под откос!

Ладно, очень постаралась пустить.

Я решительно собираю крынки, привожу прилавок в порядок и поворачиваюсь, чтобы уйти. Солнце всё ещё стоит высоко, однако в воздухе уже как будто мерещится вечерняя прохлада.

Или это озноб?

Чувство липкой тревоги, всколыхнутое Розамундой, не отпускает.

 

***

Темнеет незаметно, а я всё ещё никак не могу успокоиться. Самые разные эмоции раздирают меня на части. То образ Седрика вспыхивает перед глазами: его мужественное лицо, глубокие карие глаза, длинные жёсткие волосы цвета воронова крыла, волнами падающие на широкие плечи…

В ушах звучит его низкий голос.

“Джина-а-а…”

Рука сама взмывает вверх и сжимает подвеску-ракушку, которую он мне подарил. По спине пробегает сладковатая дрожь: я вспоминаю, как он сам застегнул мне цепочку на шее…

И тут же, словно назло, в памяти вспыхивает другая картина — торговые ряды, непривычно пустынные. Дальний переулок. Фигура, похожая на Розамунду. Я ёжусь от неприязни, которая немедленно вспыхивает внутри.

“Ну, не может её здесь быть,” — пытаюсь убедить я саму себя, — “ей тут нечего делать!”

“Но Эван-то сюда притащился,” — резонно замечает внутренний голос, — “почему и Розамунда не могла?”

Вспомнив о бывшем женихе, я передёргиваю плечами от омерзения.

— Сидели бы дальше у себя, — шиплю я, — и не совались бы в Дорк! И без них проблем хватает.

Окончательно разволновавшись, распахиваю один из шкафов и выдёргиваю на свет ещё одно платье, которое заприметила, когда искала рабочее.

Это симпатичное светло-зелёное платье с мелкой вышивкой, пущенной по краю подола. Вышивка выполнена в виде орнамента из мелких вишенок и цветков, а на груди красуется красивый узор в виде более крупных цветов вишни, переплетённых друг с другом. Я примеряю его — платье мне оказывается впору, только чуть широковато в груди. Но лиф и утянуть можно.

Встряхиваю его и придирчиво разглядываю. Нет ни дырок, ни следов от моли — замечательно! То, что нужно.

Видимо, это платье хозяйки Гленмура. Оно ношеное и явно требует, чтобы его немного освежили, так что сейчас самое время приняться за стирку. Уверена, она не будет возражать против того, чтобы я его одолжила на прогулку. А я верну его выстиранным и выглаженным.

Благо, в той брошюре я видела пункт про заклинания, помогающие со стиркой и глажкой белья! Самое время опробовать их на практике. Только потренируюсь сначала на чём-то, что жалко меньше. Например, на старых тряпках.

“Интересно, а что сказал бы Эван, узнав, что меня позвал на свидание Седрик — тот самый, который буквально вытащил меня у него из-под носа? Наверняка был бы в бешенстве!”

Я вдруг чувствую какое-то необъяснимое злорадство. Вспоминаю ту сцену в карете, когда Драгган от души двинул кулаком Эвану по скуле, и от этого воспоминания в груди разливается какое-то необъяснимо-щемящее тепло…

Вдруг за спиной что-то со звоном падает и катится по полу. Я вздрагиваю и в панике оборачиваюсь; вижу Тиба, запрыгнувшего на комод. По полу катится небольшая металлическая статуэтка в виде гончей, вставшей на задние лапы.

Тиб невозмутимо наблюдает за ней, зевает и начинает меланхолично умываться.

— Ты бы был поосторожнее, — с укоризной говорю я и поднимаю статуэтку. Тиб фыркает.

— Да что с ней случится? Это ж даже не стекло!

И тут он хитро смотрит на меня, склонив голову на бок, и вдруг выдаёт то, от чего моё сердце делает кульбит:

— А вот тебе следовало бы быть осторожнее. Завтра. С этим твоим новым приятелем.