Глава 56

Я ощущаю вкус крови на губах — то ли от удара, то ли от того, что прикусила их, пытаясь не застонать. Эван держит меня железной хваткой, как будто я совсем не человек, а вещь, которую можно сгибать и ломать по собственному желанию.

Плечи ноют, дыхание рваное, горячее, а в голове мерзким холодом плавает навязчивая мысль: даже если я подпишу всё, что он потребует, мне не жить. Вряд ли Эван проявит гуманность и отпустит меня на все четыре стороны, получив желаемое!

Краем глаза замечаю, что тонкая серая нить от груди Гленды к лезвию дрожит, словно готова лопнуть или наоборот — втянуться внутрь клинка окончательно. Я кожей чувствую, как утекает её жизнь.

Меня передёргивает. Страх за подругу душит так, что в груди становится тесно.

Но надежда — нелепая, отчаянная — уже разгорается под рёбрами, как крошечная горячая искра.

Амулет-ракушка висит совсем близко. Мне достаточно только наклонить голову, но я не могу. Эван сдавил мои руки, как тиски, одной рукой и крепко держит мои волосы другой, держа мою голову приподнятой. Я не могу опустить голову. Не могу выпрямиться. Не могу ничего.

Он что, в курсе о ракушке?

Как бы то ни было, это дела не меняет! Неужели я прямо сейчас сдамся? Вот так, даже не попробовав освободиться?

Нет. Нет! Тысячу раз нет! Сдаваться этой жадной скотине? Да никогда в жизни!

Я слышу собственный хриплый выдох. Он как будто слышится со стороны, будто это не я, а кто-то другой решился действовать вместо меня.

И вот тогда меня действительно осеняет.

Если я не могу повернуть голову, то могу сделать обратное!

Мне вспомнился один приём, которому нас научили в школе для благородных девиц. Был у нас один предмет, назывался “Грация и пластика”, и вела его мадам Дювалье, бывшая цирковая гимнастка.

И наряду с обучением, собственно, грации, она учила нас нехитрым способам противостоять обидчикам или назойливым ухажёрам.

“Лучше дать отпор наглецу сразу,” — говорила она, — “чем страдать потом!”

Помянув добрым словом мадам Дювалье, я резко расслабляю мышцы — по максимуму, насколько получается.

Тело мгновенно обмякает, как тряпка. Эван точно не ожидает этого — я знаю. Он цепко держит меня, явно рассчитывая на сопротивление, а не на внезапную покорность, когда я буквально обваливаюсь ему на руки.

Его пальцы сдвигаются — рефлекторно, чтобы перехватить меня. И этого мне хватает!

Я резко падаю, буквально на несколько жалких сантиметров — но они становятся моим спасением. Амулет раскачивается, оказываясь ближе к лицу, на долю секунды касается подбородка.

Я уже начеку и с готовностью выпячиваю губы, как для поцелуя.

Сердце замирает, когда я чувствую прикосновение к ним прохладного серебра ракушки.

И… ничего не происходит.

— Ты что-то задумала, Джина? — рычит Эван, дёргая меня вверх, — Не надейся схитрить, твои фокусы со мной бесполезны.

Но я плохо слышу его. Меня заливает тоскливое горькое разочарование, от которого в центре груди образуется дыра: ничего не происходит. То ли ракушка не сработала, то ли у неё тоже исчез магический заряд, то ли я недостаточно крепко прижалась губами.

Неужели так всё и закончится?!

И тут я слышу лёгкий, словно комариный, звон. Ракушка звенит, как хрустальные колокольчики на ветру — тихо, почти неслышно. По моему телу проходит разряд молнии, отдаваясь покалыванием в груди, в горле и, наконец, в волосах. Я чувствую, как они слегка приподнимаются.

“Сигнал ушёл,” — понимаю я и мгновенно слышу свистящий шёпот в ушах. Этот шёпот я не спутаю ни с чем!

“Джина-а-а-а…”

Это Седрик!

Исподтишка перевожу дух. Но расслабляться рано: надо потянуть время, пока Драгган не явился!

— Ну что, доигралась? — Эван подтягивает меня ещё ближе к себе, и я ахаю от боли в плечах, — Я устал ждать. Подписывай!

Я заставляю себя вдохнуть ровнее. Держись. Выиграй время. Драгган уже услышал. Он идёт. Он точно придёт.

— Моя подпись всё равно будет недействительна, — хриплю я, — Без комиссии правников документ не вступит в силу. Ты это знаешь!

Эван замирает на миг, а затем оскаливается так, что становится видно, как дёргается мышца у него под глазом.

— Ах, комиссия? — протягивает он издевательски. — Какая трогательная забота о формальностях!

— Правник Гурдок… — начинаю я, но Эван обрывает:

— Заболел. — Он бросает это слово так, будто говорим не о болезни, а о чём-то куда неприятнее. — И, боюсь, надолго.

Мой желудок болезненно сжимается.

— Зато правник Эндрюс вполне здоров, — с издёвкой продолжает Эван. — И он с удовольствием заверит всё, что нужно. В любом случае. Даже если ты, скажем, случайно умрёшь от волнения сразу после подписания.

Он окидывает меня предвкушающим взглядом, выжидая. Наслаждаясь.

— Так что не строй из себя умницу. Подпись — и отпечаток ладони. Вот и всё.

Он хищно приподнимает бровь, ещё ближе склоняясь ко мне:

— Комиссия правников куплена с потрохами. Все постановления, все подтверждения — уже в моём кармане. Ты можешь выиграть пару секунд, не больше. И они тебе не помогут. Вот только загвоздка — сколько я бы им ни заплатил, без отпечатка твоей ладони и подписи они отказываются всё заверять!

Маленькая поправочка. Не помогли бы… если бы не звон ракушки, который всё ещё будто живёт у меня в ушах.

Я чувствую этот зов. Чувствую, что Драгган уже идёт.

Но Эван не должен об этом знать.

Поэтому я поднимаю на него взгляд — испуганный, дрожащий, будто сломленный. Чувствую — пора ставить точку в этом разговоре.

— Позови Эндрюса… — шепчу я едва слышно. — Я… всё сделаю.

Эван довольно хмыкает, как палач, который уже занёс топор.

Но его ухмылка мгновенно гаснет, потому что входная дверь с грохотом слетает с петель и обрушивается на пол.

— Отпусти Джину! — раскатывается по комнате низкий грозный рык, от которого моё тело тут же покрывается мурашками.