Глава 64

Розамунда появляется в дверном проёме бесшумно, больше похожая на безвольную тень. Шаткая походка, стеклянный взгляд, губы шевелятся, бормоча что-то бессмысленное.

Я вздрагиваю. Она должна была вернуться вместе с Глендой! Почему она одна?!

— Ну? — Седрик делает шаг вперёд, тон его напряжённый, но спокойный. Кажется, не я одна занервничала. — Где она?

Розамунда останавливается посреди гостиной и обхватывает себя руками, словно ей вдруг стало холодно. Медленно поднимает голову.

— Я… не смогла… разбудить… — выдыхает она, и я вздрагиваю: настолько пустые у неё глаза. Как у куклы. — Она не встаёт. Не слышит. Не двигается…

От её голоса меня бросает в ледяной пот. Я ощущаю, как подкашиваются колени, и в следующий миг страх толкает меня вперёд.

— Что значит “не смогла разбудить”?! — не выдержав, кричу я, — Где она?! Что с ней?

Перед глазами тут же встает клинок-поглотитель, который Розамунда держала над Глендой. Неужели он всё-таки успел вытянуть у Гленды душу?

Розамунда моргает, как сова, кажется, окончательно потеряв способность мыслить внятно. Что-то бесвязно шепчет про «тёмную комнату», «холод», «спит», но я больше не слушаю.

Я отпихиваю её и лечу по лестнице вниз.

— Джина! — за моей спиной звучит голос Седрика, твёрдый, настойчивый. — Подожди!

Но ждать я не могу. Не хочу.

Перескакиваю через ступеньки, едва не поскальзываясь на влажном камне, путаюсь в платье — плевать! — и рвусь к двери в подвал. Запах спертости и сырости ударяет в нос, а сердце стучит так, будто пытается вырваться наружу.

Глаза привыкли к темноте почти сразу — и я вижу её.

— Гленда… — выдыхаю я, и голос срывается.

Она лежит на грязном полу, будто забытая сломанная кукла. Лицо белее извести, губы едва заметно подрагивают. Глаза закрыты. Она даже не дышит… нет, дышит, но слишком поверхностно, будто каждую секунду может остановиться.

— Гленда! Гленда, слышишь меня?! — я падаю рядом на колени, хватаю её за плечи. Трясу, шлёпаю по щекам. — Открой глаза! Пожалуйста, открой!

Ничего. Ни звука, ни движения. Веки плотно закрыты. Она будто в коконе чужой магии.

Сзади раздаются тяжёлые шаги. В подвал спускается Седрик.

— Чёрт… — выдыхает он тихо, но так, что у меня мурашки пробегают по рукам.

Он подходит, опускается рядом со мной на колено.

— Позволь мне, — сухо говорит он. Я молча отодвигаюсь. Драгган наклоняется над Глендой.

— Она жива, — говорит он, проверив её дыхание и пульс, — но в глубоком магическом обмороке. Её до этого довели… — он резко обрывает, стиснув зубы, — позже разберёмся. Сейчас главное — вытащить её отсюда.

— Что такое магический обморок? — бестолково спрашиваю я, от безысходности вцепившись в незнакомое словосочетание. Лишь бы не думать о худшем, — Это опасно? Она будет жить?

Седрик кидает на меня быстрый взгляд. Чуть колеблется и отвечает:

— Магический обморок — это защитная реакция. Когда организм не выдерживает давления чар или страха, сознание буквально отключается, чтобы не погибнуть. Это как глубокий сон, только вызванный не природой.

— Так она будет жить? — настаиваю я.

И сердце тревожно сжимается: взгляд у Седрика становится жёстким.

— Если воздействие было слабым или кратким, человек приходит в себя сам. Если сильным — придётся выводить её постепенно, осторожно, — бросает он, — с ней что-то сделали…

— Сделали! — подхватываю я и быстро рассказываю о клинке-поглотители.

И тут же опрокидываюсь в дикую панику: лицо у Драггана каменеет.

— Понятно, — сухо бросает он, — это уже намного серьёзнее.

Он встаёт и подхватывает Гленду на руки так бережно, будто боится сломать.

Я тоже поднимаюсь с колен и, не имея никакого понятия, как помочь подруге, хватаю её за безжизненно повисшую руку.

И мы поднимаемся по лестнице — он с Глендой в руках, я рядом, дрожа, будто меня окатило ледяной водой.

Наверху Седрик осторожно укладывает Гленду на диван, будто она сделана из тончайшего стекла. Проводит ладонью над её лицом, проверяет поток магии — и хмурится всё сильнее.

Вдруг я краем глаза замечаю движение и не сразу осознаю, что это Эван. Быстро оглядываюсь и вижу, что он извивается на полу, туго спелёнутый, как тот бандит, которого мы поймали у Гленмура!

“Значит, Седрик позаботился о том, чтобы Эван не сбежал, перед тем, как спуститься в подвал,” — понимаю я, и на душе теплеет от этого осознания.

Жалости к своему бывшему жениху я не чувствую ни на секунду.

А тот, увидев Гленду, резко бледнеет.

— Э-это не я! — верещит он фальцетом, пытаясь отползти, хотя не может шевельнуть и пальцем. — Я даже не видел, что Розамунда делает! Это всё она! Она! Я не при чём!

Но Седрик будто не слышит. Он сосредоточенно проводит пальцами над висками Гленды, над её шеей. Я вижу, как кончики пальцев искрятся, и понимаю, что он обследует её при помощи магических импульсов.

Сердце ёкает в безумной надежде, но…

Ничего.

Гленда не шевелится. Даже ресницы не трепещут.

Я чувствую, как внутри всё болит.

— Ну же… пожалуйста… Гленда… — шепчу ей, склонившись совсем близко. — Услышь нас…

На полу Эван снова дёргается, и срывается на истошный визг:

— Я сказал, это не я! Я не прикасался к ней! Пожалуйста, ну скажите что-нибудь! Она жива?! Она же жива, да?!

Розамунда стоит неподвижно, как статуя, но на резком крике Эвана у неё вздрагивает веко — еле заметно, как у человека, которого трогают звуки из сна. Губы её дёргаются, словно она пытается что-то сказать, но с её губ не срывается ни звука.

Седрик резко выпрямляется, тяжело втягивает воздух. На его лице — глухая, мрачная ярость.

— Я не чувствую у неё отклика души, — говорит он хрипло. — Она не ушла полностью… но связь очень слабая. Очень.

У меня из-под ног будто уходит опора.

— То есть… — шепчу я, — она может… не вернуться?

Он смотрит на меня коротко, резко — и в этом взгляде столько ярости, что становится страшно.

— Я не позволю этому случиться, — произносит он тихо, но твёрдо, как будто каждый звук — клятва. — Пока нить не оборвана полностью, её можно вернуть.

Он бросает взгляд на стоящую неподвижно Розамунду — и глаза у него темнеют.

— Если она вытянула слишком много… придётся бороться за каждую крупицу. И очень быстро.

Сердце у меня падает куда-то в пятки.

Рядом Гленда по-прежнему лежит белая, как мел, дышит едва заметно, будто слишком далеко, чтобы услышать нас.

Я хватаю её за руку — холодную, безвольно лежащую на диване — и шепчу:

— Гленда, милая… не уходи. Мы тебя вытащим. Ты только держись!.

Седрик снова наклоняется над ней, закрывает глаза и медленно кладёт ладонь ей на ключицу. Я вижу, как по его руке пробегает тончайший, золотистый отблеск.

Ответа — нет.

— Она здесь, — произносит он глухо. — Еле-еле… но здесь. И это значит, что мы ещё можем её вернуть.

И впервые за весь день мне становится совсем страшно: если даже Драгган говорит «еле-еле» — значит, всё ужаснее, чем я представляла.

— Вернуть, — эхом повторяю я, — но как?!

Седрик тяжело смотрит на меня и припечатывает:

— Есть один способ. Но он очень опасный...