Глава двадцать шестая, или Счастливый финал

Ксения Волкова

Я ненавидела свою жизнь за последние полтора месяца. Даже ходила к психологу, чтобы разобраться, откуда у меня взялась такая глубокая депрессия. Не хотелось ни есть, ни спать, ни шевелиться — я даже с работы уволилась лишь потому, что мне было на нее глубоко параллельно.

Искренне не понимала, откуда это во мне — ощущение, будто мне вырвали сердце.

Но если есть и хотя бы по минимуму передвигаться я могла, то вот спать ненавидела еще больше. Эти сны… странные, таинственные образы, возникающие в моем сознании в ночное время суток, — по-настоящему пугали. Меня кто-то звал, постоянно звал:

— Ма-ма… — раздавалось будто бы из туалета. И, когда я шла туда, чтобы развеять свои страхи, там никого не оказывалось. И вместо этого крик продолжался из гостинной:

— Ма-ма… — И сердце обливалось керосином. Казалось, поднесешь спичку, и оно сгорит.

От этого тоненького голоска внутри все переворачивалось, на этот зов хотелось идти. Я чувствовала себя мотыльком, слепо следующим на свет. А потом я просыпалась, оказывалось, что никуда я не ходила, ничего не проверяла.

Вслед за этим пугающим “ма-ма” приходили и другие сны. Сны, будто бы я в просторном замке, вокруг меня целая куча диковинных существ: вроде как и феи, и эльфы, и гномы, и даже демоны…

При слове демон меня тоже разрывало на части. Видимо, перечитала фэнтези. Именно из-за этого ощущения я и отказалась от чтения.

Вместо этого либо утыкалась взглядом в стену, пытаясь избавиться вообще от всех мыслей. Либо смотрела передачи про животных на дискавери. Вот только легче никак не становилось.

Я постоянно плакала. Плакала, плакала, плакала. Психолог советовала записывать все свои эмоции, якобы это поможет мне разобраться. И я послушно записывала. Разобраться не удавалось, но это дарило какое-то спокойствие, пусть даже недолгое.

Я брала в руки самую простую шариковую ручку, самый простой не разлинованный блокнот и писала. На какой-то период полностью погружаясь в свои ощущения, буквально наслаждаясь ими. Но уже через один исписанный лист тяжесть, небесным сводом легшая на плечи, возвращалась.

Хотелось кричать. Громко, истошно — мне думалось, что это поможет. Но не помогало. Лишь голос сорвала. Ловила себя на мысли, что мне не хочется жить именно так. А хочется ли вообще?

— Ксюша, милая, мне совершенно не нравится, что с тобой происходит! Тебя будто подменили после… после отпуска, — приговаривала мама в трубку. — Давай я приеду.

— Не надо, — сухо отзывалась я. Будто бы мне нравилось все то, что приходилось испытывать.

Нет, ни капли.

Я не могла дышать полной грудью, не могла идти в полную ногу, не могла держать кружку двумя руками — все в моей жизни было будто бы наполовину. И, увы, не на самую радужную ее часть.

В очередной раз взглядом упершись в блокнот, я выводила:

Где ты?

Где ты?

Где ты?

Обращаясь исключительно к себе, но никак не в силах найти там же ответ.

— Ма-ма… — шептал кто-то позади. — Мы скучаем.

Не стала даже оборачиваться. Заранее знала, что никого там не увижу. Что это лишь игра сознания, выдумка. Вот только почему?..

Кто ты?

Кто ты?

Кто ты?

Следом выводила в блокноте, но вновь не могла нащупать ответ. Он крутился в моем сознании назойливой мухой, которая была слишком бодрой, чтобы ее поймать. И это злило… Злило до трясущихся в истерике рук, до протяжных рыданий в подвываниями. За какой-то отпуск, который я почти все время просидела дома, я превратилась в сумасшедшую. И, грешным делом, всерьез подумывала о том, чтобы лечь в психбольницу.

— Ма-ма, где ты прячешься? — вновь детский голосок, и все тело покрыло странными мурашками. Теплыми, до боли знакомыми.

Отчаяние удушливой волной захлестнуло все мое нутро. Я откинула от себя ручку с блокнотом, прижала к себе колени и крепко обняла их.

— Я нигде не прячусь, — напополам со всхлипами произнесла я. — Я тут.

Никак не могла остановить слезы. И не знаю, сколько просидела вот так вот, в полном безвременье. Отвлеклась только, когда услышала странный шорох за окном. Они уже переставали удивлять, но в этот раз я дернулась, словно меня током ударило. На подоконнике с той стороны сидела птичка. Ярко-синяя, с желтым клювиком. Она смотрела на меня будто бы с осуждением, а потому я резким движением закрыла шторы.

Не хватало еще и на птиц такое внимание обращать.

Вновь взялась за ручку, придвинула к себе блокнот.

Но в этот раз не стала ничего писать, лишь выводила каракули, пытаясь хоть как-то успокоить царившую внутри бурю.

Как вдруг пальцы, будто бы не повинуясь моим приказам, начали писать…

Стоило мне только начать выводить первую букву, как я не могла остановиться, пока не поставлю точку. Я писала, не ведая ни смысла послания, ни сути. Лишь в конце смогла прочитать полностью:

“Дорогая моя доченька!

Сейчас ты лежишь в кроватке и спишь так сладко, что мое сердце замирает от любви к тебе. Пока мы с твоим папой не придумали тебе имя, достойное такой прекрасной девочки, как ты.

Я не знаю, зачем пишу тебе это письмо, просто почему-то боюсь, что не смогу сказать тебе все это лично.

Ты — моя радость, мое яркое солнышко, крохотный человечек, который всегда был на моей стороне, даже когда другие отворачивались. Ты, находясь в моем животе, не боялась встать на мою сторону и поддержать в тех ситуациях, когда от тебя хотели обратное. И за это я тебе безгранично благодарна. И обещаю, что всегда буду на твоей стороне. Даже если вдруг по каким-то причинам меня не будет рядом.

Я тебя люблю больше жизни,

Твоя мама”.

Почему я это написала?

Почему настолько уверенно, будто я когда-то давно это уже делала?

В сердце проснулось какое-то тепло, будто бы после затяжной зимы пришла теплая весна. Тонкий, пока слабый, зеленый стебель надежды только начал приподниматься ввысь.

Посмотрела на свои руки — почему они перестали слушаться и начали жить своей жизнью? И заметила то, на что никогда не обращала внимание. На указательном пальце сидел тонкий ободок серебряного колечка. Как вообще можно не заметить кольцо на пальце?! Мне точно пора в психушку, Кащенко по мне не то что плачет — рыдает!

Вновь повинуясь какому-то непонятному порыву, я прокрутила кольцо. Все тело тут же окутало странным знакомым теплом и мурашками. А потом пришла темнота. Темнота слишком знакомая, и отчего-то заставившая улыбнуться.

* * *

Я открыла глаза, лишь когда почувствовала, что стою на холодном полу. Дежавю… Полное дежавю. Неужели я заснула там, на своем столе, с блокнотом в обнимку? Ведь так не бывает, что в один момент ты сидишь в комнате, а в другой оказываешься в просторном светлом и совершенно пустом зале.

Показалось, что тут должно быть много народу. Очень много. И все женщины должны быть облачены в шикарные бальные платья, корсеты. А мужчины — в гладкие холеные смокинги. Что с этого трона с высокой резной спинкой должен спускаться мужчина. Мужчина с затягивающими серыми глазами…

Я направилась к выходу. Хотелось рассмотреть этот сон получше, узнать, что будет дальше. И выяснить: почему он кажется мне таким знакомым? Будто я сюда не раз захаживала.

В коридоре тоже было пусто. Ни одного действующего лица в этом странном, слишком реалистичном, но в то же время магическом сне не наблюдалось.

Не знаю почему, но я свернула налево. Словно множество раз ходила по этой дороге. Шла, а сама оглядывалась. Все тут — от витражных окон до каменного пола — казалось знакомым. Даже эти растения, расставленные по углам, отдавались в голове узнаванием.

Поворот, еще один. Я шла уверенно, без страха. Четко понимала, что в этом сне не может произойти ничего плохого. Больше не может.

Ноги мерзли, да и телу было зябко — не слишком-то тепло в просторных шортах с логотипом Бэтмена и простой белой футболке. Но должна ли я вообще во сне чувствовать холод? Подумаю об этом после.

Еще один поворот, за ним еще и… и я сталкиваюсь с препятствием. Сталкиваюсь только взглядами, мужчина стоит в нескольких шагах от меня и смотрит на меня неверящим взглядом, будто увидел призрака.

Я и сама замираю, не в силах пошевелиться. Жадно брожу по нему взглядом в ответ: короткие, чуть взъерошенные волосы, волевой подбородок, прямой нос, четкая линия губ и глаза. Глаза — как из моих сновидений. Невольно подаюсь вперед, но не успеваю и шагу ступить, как мужчина уже рядом.12727c

Я оказываюсь прижата к его груди, чувствую его запах. Не парфюма, а его!

— Я знал… Знал! Верил! — шепчет он, пока я не могла выдавить и звука. Запоздало почувствовала, как по щекам катятся горячие слезы, как в сердце разливается тепло. Как растение, еще недавно казавшееся только ростком, пускает глубокие корни.

— Ксюша, моя Ксюша, — продолжает бормотать, чуть приподнимая мой подбородок к себе. Жадно вглядывается в лицо, словно пытается рассмотреть каждую черточку. Мгновение, и его губы накрывают мои. Сперва нежно, но после жадно, будто мужчина боится, что я куда-то убегу.

Нейтан!

Мой Нейтан!

И дочка. Где-то тут должна быть моя дочь!

Я все вспомнила!

Я. Все. Вспомнила.

— Что с малышкой? — с трудом оторвавшись, спросила я, объятий не разорвала.

— Все хорошо, — с улыбкой отвечает Нейтан. — Хочешь на нее посмотреть?

— Еще спрашиваешь? — ответила на улыбку.

— Ну очень уж долго ты к нам возвращалась. — Император подмигнул. — А мы сами тебя никак не могли найти.

— Неправда, — в тон отвечаю я, принимая длинный расшитый камзол, доходящий до моих колен, и накидывая его на плечи. Не стоит мне разгуливать по замку в таких вот шортах с логотипом Бэтмена. — Дочка меня искала. Я только сейчас поняла, что меня звала именно она.

— Значит… Значит, она тебя нашла, — тепло отозвался Нейтан, утыкаясь носом мне в волосы. — Мне не удалось. Но я очень-очень старался. Тебя даже на Земле не было!

— Именно там и была, — ответ прозвучал несколько самодовольно.

И я сразу поверила Нейту в то, что он и правда искал. В то, что что-то пошло не по плану. Но желание его немного пристыдить никуда не пропало.

Я потеряла два с половиной месяца там, когда должна была находиться рядом с дочерью! Интересно, какая она? Сильно ли выросла за это время.

Эти вопросы я и задавала Нейтану, но они его почему-то развеселили.

— Ксю, я же тебе говорил, время в наших мирах течет по-разному. — Он приобнимал меня за талию, и мы шли по коридору. Теперь я понимала, куда именно — в императорскую школу.

То есть… То есть вполне вероятно, что ей уже намного больше лет? Десять? Двадцать? От этого ужас сковал мое сердце. Сколько я пропустила? Узнает ли она меня?

Видимо, все это слишком ярко отразилось на моем лице, потому что Нейтан ответил:

— Не переживай, ей всего год. Ты не так уж и много пропустила.

Но я пропустила! Целый год из жизни моей дочери! Удастся ли теперь наверстать упущенное время?

Удастся! Я все для этого сделаю! Я приложу все усилия!

Когда мы подходили к знакомой до боли двери, сердце бешено стучало о ребра. Оставалось каких-то пару шагов, когда она отворилась. А еще через мгновение из-за нее выглянуло белобрысое маленькое чудо.

— Ма-ма? — тоненьким неуверенным голосом спросила она, хитро улыбаясь. Перевела взгляд на Нейтана и добавила: — Па-па?

Волна нежности. Безграничное обожание. Искреннее счастье — все это я ощутила в один только миг. И только после этого прижала свое чудо к себе. Крепко-прекрепко.

Не отдам. Не отпущу. И больше никому не позволю разлучить нас. Тем более времени.