ГЛАВА 10

Когда мы вышли из офиса, на улице была чудесная безветренная погода. Белый снег еще утром припорошил серый асфальт, и от этого улица казалась нарядной, а настроение праздничным.

Но стоило мне поднять к темному небу улыбающееся лицо и ступить на тротуар, как Люциевич бесцеремонно подхватил меня под руку и злобно гавкнул:

— Антипенко, под ноги смотрите.

— Орать-то зачем? Я такими темпами до ваших омаров могу вообще не дожить, — возмутилась я и попыталась выдернуть из клешней упыря свою руку.

Попытка обернулась крахом, и мы с "Марфой Васильевной" настороженно прищурились:

— А чего это вы руки распускаете? Вцепились в меня, понимаешь, как нимфетка в статуэтку "Оскара". Немедленно прекратите.

— Еще чего, Антипенко, — прогудел шеф, продолжая тащить меня с ослиным упрямством вперед. — Вас же без присмотра оставлять нельзя. Или нос себе разобьете, или шею свернете.

— А вы что, за меня переживаете?

На миг мы с "Марфой Васильевной" даже сопротивляться перестали, настолько шокирующим было это откровение. Но это продлилось всего лишь миг, потому что босс тут же вернул себе амплуа упыря и злыдня, самоуверенно провещав:

— Да знаю я эти ваши штучки, Антипенко. За вами глаз да глаз. Вот сейчас навернетесь с поребрика, а потом будете меня не только "секьюритизацией активов" шантажировать, но и заставите за износ и амортизацию платить.

У меня от неожиданности случился нервный тик одного глаза. Это он кого так обозвал? Опустив голову вниз, я критично посмотрела на свои нижние конечности, потом подняла на Люциевича страшный, как увядшие надежды, взгляд и как озмеегорынничалась:

— А чем это вам мои ноги не понравились?

— Почему не понравились? — вытаращился на меня этот гад.

— Износ, значит? — подняла я свою левую ногу. — Амортизация? — переступила и показала правую. — Сейчас я вам портфель ипотечных кредитов организую.

И на этой жизнеутверждающей ноте я подло подвернула каблук и начала гордо падать.

В какую спортивную секцию родители в детстве водили Люциевича — не знаю, но Шаолинь по нему плакал. Приняв неизвестную мне ранее позу "атакующий упырь", этот подпольный ассасин антихристовской наружности умудрился извернуться и поймать нас с "Марфой Васильевной" почти у самой земли. И что самое странное — в обе руки.

Ужас.

Ну, чтоб вы понимали весь масштаб катастрофы — остановить мой "крестовый поход" еще никто не пытался, а этот не только дерзнул, но еще и смог.

И вот пока мы с двумя первыми буквами моей счастливой звезды тихо офигевали, наглые и, как оказалось, надежные руки босса зачем-то прижали мое безвольное тельце к его, скажем так, почти богатырской груди.

— Вы целы? — хрипло уточнил А.Л. Люциферов, а затем зачем-то попытался ощупать пальцами те места, которые его блудливые конечности держали.

Я была против, а подлые гормоны и "Марфа Васильевна" — "за", поэтому общим коллегиальным решением они взяли и лишили меня права голоса.

— Антипенко, надеюсь, вы молчите не потому что задумали очередную подлянку? — ускоряя шаг, потащил меня куда-то чертобосс.

Некстати вспомнилась сказка о Мухе-Цокотухе и паучке, который ее в уголок всем понятно зачем поволок.

Зачем и куда меня волок Люциевич было непонятно, поэтому назревал животрепещущий вопрос:

— А куда это вы меня несете?

— В ресторан, — буркнул босс. — Тут метров сто осталось, — добавил он, а я не сдержалась и, подняв ноги, язвительно подметила:

— Я, между прочим, могу и сама туда дойти. На своих изношенных амортизаторах.

Шеф шумно выдохнул, зачем-то посмотрел на мои торчащие из-под подскочившей юбки коленки, обтянутые капроновыми чулками, а затем нервно выдал:

— Заткнитесь, Антипенко, или я вас сейчас поцелую.

Честно? Я настолько растерялась, что даже испугаться не успела.

— С чего это вдруг? — изумленно уставилась на шефа, который, мрачно насупив холеную морду, вдруг отчебучил:

— Потому что когда я смотрю на ваши амортизаторы, начинаю представлять то, что вы имели в виду под портфелем ипотечных кредитов, и у меня возникает стойкое желание пойти и устроить вам внутренний аудит.

Озвереть. Люди добрые, а что это такое происходит?

— Вы же еще даже не пили, — опешила я.

— Вот именно, — озадаченно согласился Люциевич, никак не реагируя на мои попытки побыстрее с него слезть. — Вы на меня плохо действуете, Антипенко.

— Намекаете на то, что глядя на меня, думаете о пороке и разврате?

— Нет, скорее, мечтаю о размножении.

— Слушайте, у нас, между прочим, деловой ужин, — опомнилась от первоначального шока я. — Поэтому не будем смешивать работу и личное. Котлеты — отдельно, омары — отдельно.

А.Л. Люциферов осторожно опустил меня на землю, непринужденно одернул мою юбку, поправил узел галстука на своей шее и нагло так заявил:

— Не будем, Антипенко, делить клешню еще невареного омара. Кстати, мы пришли.

Он вежливо указал взглядом направление, и я угрюмо уставилась на вывеску ресторана, гласящую ярким неоном: "Клешни и щупальца".

— Ну, хорошо хоть не рога и копыта, — покачала головой.

— А чем это вас рога не устраивают? — зачем-то решил предъявить мне претензию Люциевич и я, не задумываясь, ответила:

— Несъедобные.

— А… В этом смысле, — выдохнул шеф, и вяло пробубнил себе под нос: — Ну, в принципе, да.

Я вот не поняла: это он сейчас о чем?

Времени на размышления мне не оставили, подхватив под локоток и препроводив в любезно открытые для нас метрдотелем двери, за которыми обнаружился фантастического вида ресторан, где я себя почувствовала если не владычицею морскою, то как минимум русалочкой.

По всему залу вместо колонн были установлены огромные цилиндрические аквариумы с синей подсветкой, в которых мирно обитала всякая подводная живность: шевелили длинными усами креветки, весело гонялись друг за другом разноцветные рыбки и лениво шевелили своими щупальцами красивые актинии.

За стеклом одной из импровизированных колонн я заметила до боли знакомые рыбьи морды, и с укоризной взглянув на Люциевича, спросила:

— Вы своих пираний отсюда, что ли, сперли?

— Почему сразу спер? — возмутился босс. — Я их тут купил.

— Понятно. Что, жрать жалко или страшно стало?

— Антипенко, вот откуда у вас эта тяга к дешевому трагизму? А других вариантов у вас нет? Может, я их для красоты пробрел.

— Ну, у нас с вами однозначно разные понятия о красоте, — невинно пожала плечами. — Кому и гипсовая жопа — шедевр авангардизма.

— Антипенко, — с глухим рычанием выдавил из себя Люциевич. — Хотите сказать, что вам здесь не нравится?

— Ну почему же? Довольно миленькое место. Только можно столик зарезервировать не возле аквариума с пираньями, а например, вон возле тех морских коньков? Как-то с пираньями у меня консенсуса не выходит.

Люциевич безысходно вздохнул и кивнул:

— Как скажете, Антипенко. Коньки так коньки.

Блин, надо было у него еще и прибавку к жалованию попросить, раз уж он сегодня такой добрый. А то я на свою зарплату мяса не напасусь, если каждый день буду кормить шефа отбивными. Ведь он же завтра опять голодный и злой будет, а между свежей отбивной и упокоенным упырем я однозначно выберу второе. Ибо просто обязана нести ответственность за того, кого прикормила.

Проследовав до круглого столика у аквариума с морскими коньками, я чопорно уселась на отодвинутый Люциевичем стул, и не успел он занять место напротив, как где-то за моей спиной прозвучало радостное:

— Антюша, дорогой.

Адский босс изменился в лице, и я вам с уверенностью скажу, что отнюдь не в лучшую строну. Ну, к его морде-то я уже как-то успела привыкнуть, поэтому степень недовольства по ней могу определить сразу.

Эта по десятибалльной шкале была на восьмерочку.

Обернувшись через плечо, я узрела метущегося к нам уже знакомого ванильного блондина и пожалела, что не выбрала столик рядом с пираньями. Как-то они меня больше в тонусе держали.

— А этому еще что от вас опять надо? — прошипела я мрачному, как грешник в аду, Люциевичу, и он угрюмо сообщил:

— Не от меня. От моего отца.

Градус моего удивления подпрыгнул до критического максимума, а босс, видимо, по одному моему взгляду расшифровав ход моих мыслей, дополнил:

— Отец у него когда-то давно мать мою увел. Вот крестный до сих пор ему этого простить и не может.

— А вы тут при чем?

— А я вечное напоминание о его неудаче, — как-то даже со снисхождением в голосе заметил Люциевич. Жалел, что ли?

Ну, знаете. Это уже вообще ни в какие ворота не лезет.

Жалость — это вообще-то эмоциональный отклик на беспомощность другого, когда у него нет ресурсов справиться с ситуацией. А когда товарищ банально наглеет, его надо ставить на место, чем я и занялась, как только блондин нарисовался возле нашего стола.

— Антошенька, сынок. Как же я рад тебя видеть. А у меня к тебе дело, — залил все вокруг сладким сиропом упыриный крестный, и от овеявшего меня запаха ванилина я неудержимо начала кашлять.

Босс и его в кавычках друг заинтересованно на меня уставились, и вот тут моя "счастливая" звезда вошла в зенит.

— А это на вас, извините за интимную подробность, парфюм Мюглер "Ангел"?

Ванильный блондин недоуменно повел бровью, еще не понимая, куда я клоню.

— Я не знаю. Мне все парфюмы стилист выбирает. А что?

— А то. Либо ваш стилист профан, либо намеренно портит вам имидж, — улыбнулась я.

— Это почему?

— Открою вам страшную тайну: это женский аромат.

Крестный шефа неловко переступил с ноги на ногу и с невозмутимым видом попытался показать свою осведомленность и продвинутость в современных тенденциях моды:

— Сейчас все в мире унисекс. Так что никто давно не обращает внимания на такую мелочь.

— Ну не скажите, — упрямо возразила ему. — Подкатывать к женщине, облитым с ног до головы "Ангелом" Мюглера — это все равно, что с именем, как у меня, знакомиться с гетеросексуалами. Помните, как меня зовут? Гея — Гей-я, — произнесла громко и нараспев, и со всех сторон на нас стали оборачиваться посетители.

Блондин пошел пунцовыми пятнами, и я его добила, кивнув на Люциевича:

— Вот поэтому его мама вас и не выбрала.

— Умница, дочка. Так его, — внезапно гаркнул в моей голове невесть откуда взявшийся там черт низким грудным басом, от которого крестный шефа вытянулся, словно мои слова как минимум у него в горле застряли, а затем развернулся и свалил по-ангельски, в смысле, не прощаясь.

— Антипенко, — простонал прикрывший ладонью морду Люциевич — Ну скажите, как у вас так получается: с демонами быть ангелом, а с ангелами — демоном?

Я, если честно, его метафоры ни разу не поняла, поэтому чинно расправила на коленках салфетку и воодушевленно потерла ладошки:

— Мы жрать-то сегодня будем? А то я к полуночи превращусь в нефилима и пойду искать братьев по разуму.

— Это каких? — уточнил шеф.

— Уж точно не таких олухов, как ты, — хмыкнул в моей голове все тот же черт с приятным басом, и, судя по характерному хлопку, получив от кого-то подзатыльник, тут же заткнулся.

И вот тут к нам подошел официант и спросил, каких мы предпочитаем омаров — облезлых или нет, на что я ему резонно ответила, что облезлых он пусть сам ест, а нам следует подать самых свежих.

Люциевич зачем-то пнул меня ногой под столом и зашептал:

— Антипенко, они не облезлые, а полинявшие. Полинявшие омары имеют более мягкую скорлупу, так как недавно сбросили старую. Их мясо более ароматное и через мягкую скорлупу легче к нему добраться. Однако они обычно меньше омаров с твердым панцирем и с меньшим количеством мяса.

— Ну вот, — возмутилась я. — Мало того что облезлые, они еще и тощие. Зачем нам дистрофики? Я голодная. А про вас, троглодита, так вообще промолчу. Не хватало еще мне потом с вами своим кровно заработанным омаром делиться.

Шеф закатил глаза, издал какой-то стон издыхающего опоссума, а затем отодвинул стул, бросил на стол салфетку и подал мне руку:

— Идемте.

— Куда?

Испугавшись, что довыпендривались, мы с "Марфой Васильевной" растерянно сникли, а босс спокойно пояснил:

— Выбирать вам самого толстого и жирного омара.

Нет, я, конечно, была не против самого толстого и жирного, с одной маленькой оговоркой: совершенно не ожидала, что потенциальный ужин окажется живым.

В смысле, на дне огромного аквариума сидели несчастные морские членистоногие со связанными клешнями и смотрели на меня безнадежным грустным взглядом.

— А давайте всех их спасем, — заговорщически шепнула Люциевичу, и он подавился жвачкой.

— Антипенко, вы в своем уме? Выбирайте быстрее омара и вернемся за стол.

— Н-не, — замотала головой — Не могу. Как я их есть буду? Я ж им в глаза смотрела.

Люциевич покраснел, выпустил из ушей пар, а я жалобно заканючила:

— Ну, купите рачков.

— Это омары.

— Да какая разница. Их же всех сварят, изверги. А они такие хорошенькие. А давайте их к вашим пираньям запустим.

— Антипенко, омары хищники и сожрут всех пираний, — прорычал босс, и тут я поняла, что справедливость в жизни все-таки существует, а поэтому просить начала с двойным усердием:

— Будьте человеком. Купите рачков. Спасите несчастных животинок, и Вселенная вас не забудет.

— Антипенко, может, мне сразу весь ресторан приобрести?

— Не, ресторан не надо. А вы что, можете? — опешила я.

— Могу, но не буду, — выцедил шеф.

— Почему?

— Потому что из-за вас ресторан придется превратить в зоопарк. Вы же здесь есть никого не дадите.

— Не дам, — согласилась я и посмотрела в черные как ночь очи шефа с мольбой и надеждой. — Купите рачков. Клянусь, я за ними сама ухаживать буду.

Люциевич прикрыл лапищей глаза, пробубнил что-то матерное и неразборчивое, а потом понесся в сторону администрации ресторана, откуда через десять минут вышли четверо мужиков, переставили тумбу с аквариумом, в котором жили омары, на платформу с колесиками и уволокли всю эту пирамиду в неизвестном направлении.

Босс вернулся через пять минут. Мрачный, сосредоточенный и молчаливый.

— А куда рачков дели? — тревожно поинтересовалась я, и тут Люциевича прорвало:

— Повезли ко мне в офис. Я купил их вместе с аквариумом. Довольны?

…Бабах. Где-то в моем сознании начали взрываться яркие безудержные фейерверки счастья, и без всякой задней мысли я обвила шею шефа-вредятины руками и чмокнула его в щеку:

— Спасибо.

— Антипенко, вы какой-то странный образчик женской породы, — осоловело уставился на меня шеф.

— Почему?

— Ну, женщины обычно котиков или собачек завести просят, а вы — омаров.

— А я не обычная женщина, — радостно провозгласила я, и пока босс бубнил себе под нос, что я его божья кара, подхватила его под локоть и бесхитростно предложила:

— А поехали я вас котлетами накормлю. И бужениной. Им в глаза я точно не смотрела.

Люциевич на секунду застыл с открытым ртом, потом совершенно неприлично и громко рассмеялся, а после весело заявил:

— А поехали.

— В меня пошел, — удовлетворенно вздохнул у меня в голове черт, и громко поцеловал кого-то взасос.

Ко мне домой мы с Люциевичем на его реактивном "гробе" добрались минут за двадцать.

И надо бы было с порога заметить недобрый взгляд бабулиного Мурчика, коварно уставившегося на лаковые штиблеты босса, тогда можно бы было избежать страшного конфуза, когда обожравшийся котлет и напившийся чая Люциевич решил, что пора ему и честь знать.

Мурчик, видимо, думал иначе, когда гадил шефу в туфли. Хотя склонна считать, что кота тоже бес попутал. И я даже знаю, какой именно наглой женской наружности.

— Антипенко, что это? — всунув в обувь ноги, неестественно ровно выпрямился босс.

— Где? — недоуменно уставилась на него я.

— У меня в туфлях.

Люциевич опустил голову вниз, указал взглядом на свои ступни, и наблюдающий со стороны за нашей немой мизансценой кот мгновенно юркнул под шкаф, вызвав у меня острый приступ нервного кашля.

— Простите, — зажмурилась, сгорая от стыда. — Понимаете, Мурчик, он же тоже мужик. Вот и показал вам, кто тут хозяин.

— А мне что теперь делать? — уточнил босс.

— Антон Люциевич, вы только не волнуйтесь. Снимайте свои туфли. Я сейчас их постираю. До утра высохнут.

— Да их же после этого только в мусорку можно будет выкинуть, — обронил мужчина, и у себя в мыслях я уже содрала с Мурчика шкуру и пошила из нее упырю новые туфли.

— Да подумаешь. Я вам с зарплаты новые куплю.

— Это Кавалли, — похоронным голосом сообщил шеф.

Хотела ему сказать, что мы с Мурчиком и не в Кавалли ссали, но не решилась.

— А хотите, я вам котлетами долг верну, ну, или отбивными с бужениной?

Шеф тяжко вздохнул, безнадежно махнул рукой и, чвякая мокрыми туфлями, поплелся к выходу.

— Пойду я, Антипенко. Спасибо за ужин. Спокойной ночи.

Закрывшаяся дверь хлопнула, как крышка гроба, и я показала кулак морде Мурчика, мгновенно высунувшейся из-под шкафа:

— Сволочь ты мохнатая. Такой вечер мне испортил.

Кот жалобно завыл "Мау", а в голове моей кто-то мрачно заметил:

— Не прокатило. Жаль. А я бы остался.

— Не в тебя пошел, — тоскливо подвякнула ему чертобаба и предусмотрительно сгинула, не успев услышать, как я пожелала ей Мурчика в ее лабутены качестве наказания за бесцеремонное вмешательство в мою личную жизнь.