ГЛАВА 9

Сачок я нашла в интернете. Длинный, тонкий, металлический и с беленькой мелкой сеткой. Привезли мне его в офис буквально через полчаса, содрав за доставку сто пятьдесят рублей и всучив в качестве подарка трубку для спуска воды и чистки дна. Она мне, конечно, и на хрен не впала, я еще за упыриными "акулами" помет не убирала, но от халявы меня папа отказываться никогда не учил.

Вооружившись грозным оружием, я воинственно направилась в каморку релакса, и когда увидела мирно плавающих в воде рыбок, на первый взгляд кажущихся совершенно безобидными, подумала, что, возможно, они не такие уж и кровожадные. Просто голодные были, вот и бросились на мои руки.

На всякий случай, чтобы не пугать животинок, я на цыпочках подкралась к аквариуму и, не делая резких движений, стала медленно опускать сачок внутрь, подбираясь им к лежащему на дне колечку.

Рыбки, гибко виляя хвостами, поначалу спокойно кружили вокруг, не проявляя к вторгшемуся в их мир инструменту никакого интереса, но как только мне удалось подцепить колечко и начать его подъем, этим злобным тварям не иначе желтая вода в голову стукнула.

Самая крупная особь бросилась на сачок, вцепившись в него зубами, и все остальное серебристое стадо, словно по команде "фас", ринулось за ней, за считанные секунды изорвав сетку сачка в клочья, оставив только голую металлическую рамку.

От шока мы с "Марфой Васильевной" дар речи потеряли, а бесноватая предводительница подлых ворюг между тем нагло боднула своей тупой башкой стекло, злобно оскалила полную острых зубов пасть и выплюнула мое кольцо. И вот тут я поняла — война.

— Я еще вернусь, карась недобитый, — мстительно потрясая тем, что осталось от сачка, вякнула я и, поминая шефа с его водным миром незлым тихим словом, ломанулась из комнаты.

Говорят, месть — блюдо холодное, а меня просто плющило от негодования, и чтобы хоть немого успокоиться, я решила заняться делом, вспомнив, что упырь перед отъездом нагрузил меня вагоном и тележкой важных дел.

Выгрузив из его шкафов все документы, я с фанатичным рвением устроила им генеральный шмон, подшив файлы по каждой фирме в отдельный сегрегатор, а затем расставив их в алфавитном порядке.

Письменный стол Люциевича я "вылизала" до стерильной чистоты, вытряхнув из ящиков вместе с прочим хламом и фантиками от конфет мумии забальзамированных там мух. Видать, Люциевич их на черный день для рыбок своих собирал.

Так некстати вспомнившиеся злобные твари опять вызвали у меня обиду за понесенное фиаско и желание поквитаться. И вот когда я приклеивала на двухсторонний скотч канцелярский набор Люциевича, чтобы это исчадие ада в порыве гнева не швырялось им об стенку, на глаза мне попалась подарочная дармовая трубка, и в голове мгновенно созрел гениальный план.

Время-то уже было обеденное, а значит, в моем распоряжении имелся практически целый час, в течение которого я могу слить воду у зажравшихся барракуд, отжать у них свое колечко и замести следы преступления.

Меня просто распирало от предвкушения, когда я несла из подсобки уборщицы два пластиковых ведра, с помощью которых она обычно мыла полы в офисе.

— Ну что, ворюги, заждались? — демонически хохотнула я, приближаясь к аквариуму и наклоняя лицо к стеклу.

Наглая предводительница карасей-мутантов злобно ткнулась в преграду носом, и я удовлетворенно показала ей средний палец, а затем начала опускать в воду трубку.

Пиранья самонадеянно попыталась укусить инородный предмет, но, видимо, чуть не сломав о металл зубы, больше не решилась на подобный риск, а учуяв надвигающуюся жопу, стала нервно метаться со своими сородичами по аквариуму.

— Сейчас я тебе расскажу, что такое интеллект и кто ты в этой жизни, тупая рыба, — злорадно проворковала я.

За спиной раздалось скромное покашливание, и я, решив, что это охранник пришел выдворить меня из преисподней, в смысле, уголка релакса моего сатанинского шефа, на время обеда, вяло отмахнувшись, продолжила опускать трубочку на дно аквариума.

— Подождите, я сейчас отсосу… — не успела сказать водичку, потому что сзади что-то упало, а потом прозвучал истерический вопль:

— Антипенко, оставьте моих рыбок в покое.

Обернувшись, я обнаружила на пороге кабинета шефа, и смотрел он на меня вот почти как его рыбки на мои пальцы. Ну, в смысле, собирался если не съесть, то местами понадкусывать.

— Вот этих акул вы называете рыбками? Да они у меня чуть пальцы не откусили, — задохнулась от возмущения я.

Упырь. Нет, чтоб гупышей завести или барбусов. Пираний ему, понимаешь, подавай.

— Зачем вы руку в аквариум совали? — рявкнул на меня слегка невменяемый А.Л. Люциферов, стремительно сокращая между нами расстояние.

— Да не совала я. Я ваших хищников покормить хотела, а они, заразы, мясо учуяли и выпрыгивать начали… А я колечко уронила. А мне его мама с папой подарили. На выпускной, — шмыгнула носом я, собираясь для добавления элемента трагизма в обрисованную мной картину театрально заплакать.

Шеф тяжело вздохнул, потом снял пиджак, закатал рукава рубахи и — о ужас, — полез рукой в аквариум. И что характерно, рыбки, ну те, который злобные зубастые твари, вдруг испуганно прижались к стенке, как будто он не руку туда засунул, а снайперскую винтовку.

Вытащив из воды колечко, шеф схватил мою ладонь и свирепо натянул мне сверкающий ободок на палец.

— Вот, — пропыхтел он, и мне в голову внезапно полезли какие-то фривольные мысли. Не иначе как бес попутал. Опять же, какой из двоих — не знаю.

Мечтательно закатив глаз, я на радостях сдуру ляпнула:

— Я согласна.

— На что вы согласны? — заломил бровь Люциевич.

— На все. Только надо на коленку опуститься, когда руку и сердце просите.

— Чего? — возмущенно выдал шеф, гневно сверкая своими черными глазенками.

— Чего-чего? Иван, подай патроны. Вот чего. Не больно-то моим будущим детям ваше сатанинское отчество и нужно, — тяжко вздохнула я, поправила шефу съехавший набок галстук и буднично поинтересовалась: — А чего это мы так рано из командировки вернулись?

— Боялся, что вы от моего офиса камня на камне не оставите, — сдулся, как резиновый шарик, босс.

— Ой, — игриво приопустила ресницы я. — Прям так и боялись?

— Антипенко, вы мне скажите, я что, вам совершенно не внушаю должного страха и пиетета?

— Внушаете.

— Что? — заинтересованно замер шеф.

Вообще-то мне его, убогого, жесть как жалко было, но вслух я сказала:

— Материнское желание защищать.

Люциевич устало закатил глаза, тяжко вздохнул и вдруг спросил:

— Вы что в обед делаете?

— Обедаю, — вполне логично ответила я.

— Ну и отлично. Значит, пойдем пообедаем вместе.

— Вы меня что, приглашаете? — от шока у меня, кажется, начал нервно дергаться правый глаз.

— А вы хотите отказаться?

— Да кто же в здравом уме от халявного обеда отказывается? Вы же меня, надеюсь, не в гендель к алкашам поведете, а в какой-нибудь приличный ресторан?

— Антипенко, я вас прибью когда-нибудь.

— Не советую, — чопорно заметила я. — Во-первых, посадят, а во-вторых, лишитесь ценного кадра.

И тут, как гром небесный, на меня обрушилась улыбка Люциевича. Нет, правда, это было что-то совершенно невероятное. Сначала в глубине глаз заплясали озорные чертики, потом сетка тонких лучиков-морщинок прорезала их внешние уголки, а затем мягко изогнулись губы, обнажая ряд ровных, белоснежных зубов.

— Вы что, улыбаетесь? — открыла и не закрыла рот я.

— Это преступление? — удивился шеф.

— Да нет, просто я первый раз вижу, как вы улыбаетесь.

— И как? — красиво заломил бровь босс.

Я, наверное, была настолько обескуражена, что не успела даже сформулировать в своей голове ответ на его вопрос, а потому ответила, как чувствовала в тот момент:

— Офигенски.

Люциевич улыбнулся еще шире, заставив мое сердце сделать какой-то немыслимый кульбит и грохнуться в бьющей его агонии прямо под ноги просто до неузнаваемости преобразившемуся мужчине. Мать моя женщина. Да такой улыбкой можно ледники плавить.

— Слушайте, а все-таки как вы здесь оказались? У вас же доклад на конференции.

— Ну, во-первых, доклад у меня был в девять утра, во-вторых, у нас Германией разница во времени час, а в-третьих, как только я закончил свою речь, тут же отправился в аэропорт и через два часа оказался дома. А вы что, не рады моему возвращению? — подозрительно прищурился шеф.

Паразитка "Марфа Васильевна" предательски сжалась, чуть не спалив всю контору. Много чести упырю знать, что я по нему скучала.

— Отчего же не рада? Очень даже, — кивнула я. — С радостью сбагрю на вас всю заботу о вашем адском лизинге. Будете теперь сами от своих ушлых акционеров отбиваться. А то понаехали тут с самого утра. Натоптали, воздух испортили, чуть драку не устроили, и Аллочку до обморока довели.

— Какие еще акционеры? — напрягся Люциевич.

— Борзые, — пожаловалась я. — Ваш извращенец-крестный с пятью процентами…

— Откуда у крестного взялись акции "Адаманта"? — перебил меня озадаченный Люциевич, и я недоуменно пожала плечами:

— А я знаю? Пришел тут, и давай права качать: я новый акционер, хочу собрания… А эти двое, нет чтобы сразу сказать, что у них…

— Какие двое? — опять не дал мне закончить возмутительную тираду шеф, испытывающе уткнувшись в мое лицо тревожным взглядом.

— Мужик такой здоровенный, видный, харизматичный, — доложила я. — И с ним гламурная красотка. Вся с ног до головы в Версаче.

Люциевич позеленел и выдал сквозь зубы что-то вроде: "Мать моя…"

— Вот-вот, — закивала я. — Я их почти туда приблизительно и послала. К такой-то матери.

— Антипенко? — оторопело вытянулся босс. — Вы что сделали?..

— А чего они со своими четырьмя процентами приперлись? Тоже мне помощь. Ни срам прикрыть, ни пыль в глаза пустить.

— Как четыре процента? — внезапно поменялся в лице Люциевич. — У них же было…

И вот тут шеф заткнулся, а из груди его вырвалось какое-то натурально демоническое рычание.

Первой неладное почуяла "Марфа Васильевна", она у меня вообще на такие нюансы особо чувствительная натура. От нее импульсы пошли мне прямо в мозг, и я предусмотрительно сделала шаг в сторону от медленно звереющего Люциевича.

— А к-куда это вы собрались? — видя, что он, вытаскивая из кармана свой айфон, стремительно направляется в кабинет, бросилась за ним следом.

— У меня важный звонок, — рявкнул чертобосс, порвав как тузик грелку минуту назад сразивший меня наповал фантастический образ "мартеновца", в смысле, айсбергоплавителя, и вернув себе облик привычного злыдня-упыря.

— А как же обед? — запоздало трепыхнулась я.

— К дьяволу обед, — громыхнул этот бесноватый, дернул галстук и стал гневно мерить шагами свой кабинет, удерживая подле уха трубку с переадресованным кому-то вызовом.

Халявный обед в приятной компании, по ходу, накрылся медным тазом. Нет, и кто я после этого, спрашивается?

— Дура, — услужливо подсказала очнувшаяся в моей голове бесяка.

— Не могу сказать, что рад взаимно, — в это же время раздраженно прошипел в телефон Люциевич, не очень приветливо отвечая своему очнувшемуся на другом конце провода собеседнику. — Хотелось бы узнать, почему у тебя вместо девяти процентов моих акций осталось всего четыре, и за каким чертом вас в мое отсутствие принесло в офис?

— Бу-бу-бу, — приглушенно донеслось из трубки, и Люциевича порвало в хлам:

— Сколько раз я просил вас с матерью не вмешиваться в мои дела и личную жизнь? — заорал он, да так, что на лице и шее у него вздулись вены, а верхняя пуговка на воротнике его рубахи вдруг сама собой оторвалась и отлетела в сторону.

"Марфу Васильевну" от шока парализовало, а я поняла, что из категории "просто дура" перешла в "непроходимые". Это же надо было так опростоволоситься. Сдать Люциевичу с потрохами его родителей. Назревал семейный скандал, и масла в его разгорающееся пламя подлила именно я.

К тому, что моя "счастливая звезда" вечно портила жизнь мне, я уже как-то привыкла, а вот рушить чужую семью своим адским везением я была совершенно не готова. И, наверное, руководствуясь именно этим, я и бросилась исправлять ситуацию.

Суровые времена требовали суровых решений.

Пока багровеющий Люциевич носился по кабинету, заплевывал слюной дисплей смартфона и благим матом орал на своего родителя, я включила кофемашину и решительно откупорила бутылку коньяка.

Плеснув чуток в готовый кофе, я ринулась к осатаневшему шефу и елейно проворковала:

— Попейте, Антон Люциевич. Горло же сорвете.

Упырь, не глядя на меня, нервно схватил чашку, залпом опустошил ее и, сделав три шага вперед, внезапно перестал орать. Медленно развернувшись в мою сторону, он как-то подозрительно прошелся взглядом по обтягивающей мою грудь блузке и сосредоточил свое нездоровое внимание на той части моего тела, на которое моя счастливая звезда вечно находила приключения.

Подлюка "Марфа Васильевна" зачем-то замерла в ликующем предвкушении, а я испуганно икнула.

— Я перезвоню, — бархатными, немного рокочущими интонациями сообщил родителю босс и вырубил связь, двигаясь на меня с фанатизмом ползущего на запах валерьянки кота. — Антипенко, как вам удается в течение нескольких минут вызывать у меня столь разную гамму чувств?

— Так это не я, — пятясь в сторону его сатанинской комнаты релакса, решила, что успею забаррикадироваться от принявшего допинг шефа там. — Это коньяк.

Сделав резкий и стремительный выпад в мою сторону, Люциевич обхватил меня за талию, вжимаясь в меня своим жилистым и горячим телом, и следом за развратницей "Марфой Васильевной" у меня предательски задрожали коленки.

Зараза. Не рассчитала. Надо было Люциевичу больше коньяку налить. Какой-то он излишне активный.

— Куда это мы так крадемся? — жарким шепотом коснулся моей щеки распоясавшийся босс и полез выдергивать у меня из юбки блузку.

— Туда, — безнадежно махнула рукой я, начиная догонять, зачем у Люциевича в соседней комнате находится диван. — Там рыбки. Голодные, — проблеяла, пытаясь воззвать к его гуманности.

Я вас умоляю. Какая гуманность? Вместо человека в Люциевиче проснулся демон. И вот этот охальник, затянув меня в свой уголок содомита, сверкнул темными, как ночь, глазами и вдруг хрипло поинтересовался:

— Так что ты тут собиралась отсосать?

— Хряп, — пришла в сознание моя правая рука, припечатав Люциевича по морде. — Хряп, — к ней подпряглась левая, а затем собственно и я:

— А я не поняла?.. Так вы Германию ездили порнуху смотреть или доклад делали?

— Какая женщина, — восхищенно протянул в моей голове черт. — Чего смотришь, дурень, действуй.

— Хряп, — раздалось уже в моей голове и… тишина.

— В Германии я делал доклад, — развязно улыбнулся Люциевич. — Но почему-то все время думал о порнухе с тобой в главной роли. Ты не знаешь, Антипенко, почему я о тебе все время думаю?

Невменяемый шеф сделал шаг вперед, но прежде чем я успела отшатнуться, губ моих коснулись его, и здравый смысл сказал: "Прощай"

Губы у Люциевича были мягкими и нежными. И пахло от него горьким кофе, морозно-свежим одеколоном и сладкой мечтой. Убойная смесь.

И руки… В таких руках чувствуешь себя маленькой-маленькой, но абсолютно защищенной и умиротворенной. И не важно, куда они тебя поведут. Ведь в их объятиях совершенно не страшно сделать шаг даже в пропасть.

По правде говоря, шагнули мы с Люциевичем не в пропасть, а в сторону дивана. Хотя в нашем с "Марфой Васильевной" положении это было почти равнозначно, поскольку юбку на ней задрали до самого критического максимума, а блузку с меня вообще сняли. Когда именно — не помню, но обнаружила я пропажу, уже лежа под целующим меня шефом, чьи бесстыжие лапы безуспешно воевали с застежкой моего бюстгальтера, до последнего стоящего на страже нашей с "Марфой Васильевной" девичей чести.

А поскольку в сим непотребстве я Люциевичу помогать не собиралась, он решил пойти на крайние меры. Кувыркнувшись вместе со мной на диване, этот паразит усадил меня на себе верхом и, глядя мне в лицо, осоловело прошептал:

— Антипенко, ты такая красивая…

Руки его внезапно безвольно съехали с моих бедер, глаза закрылись, и этот маньяк недобитый самым что ни на есть настоящим образом захрапел.

Нет, я, в принципе, ожидала, что этим все закончится. С его-то непереносимостью алкоголя. Но блин. Обидно. Он же когда проснется — ничего помнить не будет. А меня красивой еще ни один мужик не называл.

— Не в меня пошел, — горестно вздохнул где-то на периферии моего сознания черт, и я, осторожно убрав со лба Люциевича растрепавшуюся челку, согласно кивнула:

— Да уж…

Из аквариума на меня со злорадством пялились пираньи, изображая своими раскрытыми пастями дружный беззвучный ржач. Сволочи.

На ходу поправляя юбку и надевая блузку, я проковыляла до холодильника, демонстративно вымела оттуда весь запас элитных консервов для рыб и спустила его в мусорное ведро.

Поставив на полку перед аквариумом пачку с сухим кормом, я щелкнула пальцем по стеклу и удовлетворенно провозгласила:

— Смеется тот, кто смеется последним. Посидите у меня на сухпайке. Чтоб знали, как кусать руку кормящего.

И вот могу сказать точно: выражение морд у этой наглой челюстноротой парафилетической группы в данный момент было офигивающее.

Нет, ну мелочь же, а как приятно, да?

Оглянувшись на своего горе-ловеласа босса, я тяжко вздохнула и пошла снимать с него туфли, подкладывать под голову подушку и укрывать пледом.

Что я могу сказать? Один во всем этом безобразии положительный момент для меня все-таки был: уставший с дороги шеф хоть выспится и ума наберется.

Я же выросла на сказках про Ивана-дурака. А его Василиса Премудрая перед грандиозными свершениями всегда спать укладывала. И вот что примечательно — к утру его дурость почему-то всегда удачей оборачивалась.

Ну, и поскольку обед мне сегодня не светил ни под каким соусом, отправилась я разгребать бумаги павшего в неравном бою с коньяком А.Л. Люциферова, корректировать его рабочий график на завтра и вносить соответствующие изменения в его телефонный органайзер.

Правда, перед этим я навела тщательный марафет. И не только в одежде. Даже стрелки нарисовала и губы более яркой помадой подкрасила. А что? Должна же я соответствовать заявленному статусу красавицы.

Хотя вру я это все. На самом деле мне хотелось еще раз услышать комплимент от босса. Ну, не настолько же он пьяный был, чтобы ляпнуть это просто так?

За окном серело, когда эта жертва элитного французского пойла выползла из своей упыриной берлоги и, жестко тиская лапой холеную, но слегка помятую морду, вперила в меня пронизывающий взгляд:

— Кофе, Антипенко. И покрепче.

— Да щаз…

Вытащив из минибара бутылку минералки, я молча протянула ее Люциевичу, с жалостью глядя, как этот недоалкоголик пытается потушить последствия мучающего его сушняка.

Вылакав почти половину, он вдруг соизволил обратить на меня внимание, и вот тут, вместо ожидаемого: "Какая же вы красивая", прозвучало возмущенное:

— А куда это вы так вырядились, Антипенко?

На всякий случай опустила взгляд вниз и, не найдя в своей одежде ничего предосудительного, вопросительно приподняла бровь.

— Что с вашими волосами? — гавкнул антихрист.

— А что с нашими волосами? — лениво уточнила у него я.

— Они распущенны.

Прозвучало так, словно они как минимум голые. Нет, он издевается? Сам мне испортил аккуратно закрученную с утра ракушку, а на разбросанных по дивану шпильках еще и уснул.

— И что? Это запрещено?

— А почему они накручены?

М-да. Волосы у меня вообще-то вьются от природы, но, видимо, из-за того, что я всегда их затягивала в строгую офисную прическу, упырь этого не понял.

— Потому что я сегодня вечером иду на свидание, — дернул меня соврать бес, не иначе как какой-то коварной женской наружности.

Люциевич поперхнулся газировкой, расчленил меня взглядом и пробирающим до мороза голосом произнес:

— Позвоните своему… кавалеру… — кавалера он практически выплюнул, а пока выплевывал, успел еще и пережевать. — И скажите, что свидание отменяется.

— Это еще почему? — возмутилась я.

— Потому что у вас много работы.

— Я ее всю сделала, пока вы спали.

— Вот мы сейчас вместе и проверим, что вы там сделали, — направляясь к своему рабочему месту, выцедил этот упырь. — И вообще, должность референта предусматривает ненормированный рабочий день. Вы мне нужны, Антипенко. Так что свидания — отменяются.

Адский шеф плюхнулся в свое кресло и начал шуршать бумагами, изображая кипучую деятельность, а я, поглядев на него пару минут с улыбкой, пошла доставать из холодильника так и не тронутые мною в обед отбивные, и пока их разогревала, все думала: вот про "вы мне нужны, Антипенко" — это он вообще имел в виду или применительно только к сегодняшнему вечеру?

— Что вы там возитесь? — недовольно буркнул Люциевич, а узрев поставленную перед ним тарелку, шумно втянул носом аромат мяса и сипло спросил: — Это что?

Господи, и что ж он жрет-то, болезный, если отбивные не признал?

— Вот-вот, дочка. Ушел, паразит, из дому и питается всяким ГМО, — горестно заголосила у меня в голове чертобаба.

— Ешьте уже, — вручив Люциевичу хлеб и вилку, жалостливо вздохнула я. — Голодный ведь. Весь день во рту, кроме трех капель коньяка, ничего не было.

— А вы ели? — жадно набрасываясь на еду, спросил он.

Надо же, вспомнил.

— А я после шести не ем.

— Почему? — эротично пережевывая кусок мяса, полюбопытствовал шеф.

— Поправиться боюсь.

Люциевич чуть съехал с кресла вбок, критично прогулялся взглядом почему-то конкретно по "Марфе Васильевне" и скупо резюмировал:

— У вас прекрасная фигура. Пара лишних килограмм ее не испортят.

Умереть — не встать. Это вот что сейчас было?

И тут до меня дошло. Комплименты Люциевич начинает делать, когда сыт либо пьян. По пьяни он, правда, еще и руки распускает, но зато долго в строю не держится. Нестойкий боец.

Господи, и как это несчастье вообще еще живет на свете? Его ж любой дурак, как рыбу по феншую, может разделать. И главное, варианта-то всего два: надо обезвредить — подсуньте кусок мяса, а если уж совсем вырубить — плесните коньяка.

И так страшно мне за него, убогого, стало. Пропадет же без меня. Вот я, понимаешь, тут ему лизинг спасаю, нервы берегу, подкармливаю, пылинки сдуваю… А придет какая-нибудь пиранья и сожрет с потрохами.

На спине проступил холодный пот, и я, придвинув к лопающему мои отбивные упырю стульчик поближе, подумала, что больше от него ни на шаг.

— Умница, дочка, — медоточиво пропела в моей голове чертобаба, потом раздалось какое-то непотребное чмокание и удовлетворенно-счастливое: "Лукавый ты мой сатанюка".

— Антипенко, а у вас еще чего-нибудь поесть нет? — дожевывая последний кусок мяса, поинтересовался в край обнаглевший босс.

— У МЕНЯ есть. Дома полный холодильник, — язвительно сообщила я.

Шеф задумчиво поковырялся языком в зубах и выдал на-гора очередной перл:

— А поехали к вам домой?

И поскольку я точно помнила, что мясо в коньяке не мариновала, а значит, шеф банально борзел, едко ему улыбнулась:

— А я смотрю, жизненные девизы у нас с вами совпадают.

— Это вы о чем?

— Это я о том, что наглость — второе счастье.

— Это я от вас заразился, — зачем-то обвинил меня в своем хамстве шеф, и мы с "Марфой Васильевной" решили устроить ему бойкот.

— Антипенко, а что это вы затихли? — явно чувствуя свой косяк, подъехал на кривой козе шеф. — Обиделись, что ли? Так я же пошутил.

— А у меня с чувством юмора плохо. И шутки у вас солдатские. Сначала без обеда оставили, потом чуть чести не лишили, а теперь еще и на ужин покушаетесь.

Люциевич неловко кашлянул, видимо, не всю совесть у него три капли коньяка отобрали, и вдруг меня огорошил:

— А пойдемте поужинаем.

Интересно черти пляшут.

— У вас же работы много, — вытаращилась на босса я. — Вы же меня пятнадцать минут назад из-за этого на свидание не пустили.

Понятное дело, что свидания у меня никакого не было, но Люциевичу-то об этом зачем знать?

— А вас, между прочим, на деловой ужин зову, — выкрутился этот хитрец. — За ужином все дела и обсудим.

"Марфа Васильевна" тут же воспрянула духом, и я яростно вжалась в сидушку, чтобы притушить ее энтузиазм.

— Думаете, меня за полкотлеты купить можно? — исподлобья зыркнула я на шефа.

Люциевич скорчил оскорбленную морду и обиженно пробубнил:

— Почему сразу котлеты? Тут за углом есть хороший рыбный ресторан. Там прекрасно готовят омаров…

Гадина. Полкотлеты отдыхали. Меня, оказывается, купить можно было за одну омаровую клешню. Я ж его никогда в жизни не ела.

Снисходительно цыкнув, я вяло сделала гипнотизирующему меня Люциевичу одолжение:

— Ладно. Давайте уже своих омаров, раз все мои отбивные вы единолично сожрали.