60

В комнате пахло древесными стружками, лаком и краской. Впрочем, готовых изделий не было. Ну разве что, то, что Алекс мастерил там у себя в углу.

Я почувствовала, что горло у меня пересохло. А надо что-то сказать. Хоть окликнуть!

Я сказала:

– Алекс! Алекс, привет! Я…

Хотела сказать – я твоя сестра София. Или еще что-то такое.

Он обернулся. Весь нос в веснушках, как в детстве! Только… я помнила, и то с трудом, маленького мальчика с шилом в попе, а здесь… взрослый парень. Мужчина. Рослый.

Выше меня почти на две головы.

Нахмурился, вглядываясь.

И вдруг в два шага оказался рядом и обнял меня за плечи, прижал к себе. Ох, ребра чуть не треснули! Да если бы эта жердь захотела мне причинить какой-то вред, ни отец и его мужик-сиделка не успели бы ничего сделать! Ай!

– Софи.

Едва слышный шепот в ухо.

– Да! Алекс, мне соврали, что ты умер. Я не знал! Я бы давно!!!

Я сглотнула ком в горле. А брат отстранился. Посмотрел на меня. Достал из кармана смятый платок.

Протянул. Молча и как-то неловко.

Я кивнула, взяла платок. Но слезы по лицу размазала почему-то рукой:

– Прости.

Он усмехнулся и погладил меня по волосам, как маленькую. Нет, не как маленькую! Как в детстве! В детстве на него тоже иногда находил тихий стих, и он мог вдруг перестать кривляться, а подойти и меня погладить вот так же. И сказать что-нибудь теплое.

– Живая, – повторял он так же шепотом. – Живая.

Отец не слышал от двери. Я видела их там всех троих: невозмутимого Сиделку, взволнованную маму, немного испуганного отца.

Чего он испугался?

Алекс потянул меня за собой в глубину комнаты, и я завороженно пошла, хоть от двери отец и сигналил мне руками и головой – что не надо, не ходи.

Как я могла не пойти? Да у меня в ушах пульсировало: мой брат! Алекс! Живой! Узнал меня! Он теперь у меня есть! А я у него! И это… уууух!

В глубине комнаты была еще дверца. Алекс ее открыл и молча пропустил вперед.

Я даже не подумала отказаться. И не зря. То, что Алекс делал в комнате, он потом, видимо, прятал от родителей и от мужика – сиделки.

Это были картины! Сначала мне показалось – абстрактные, но это если носом по картине водить. Если смотреть издалека, то, вглядываешься, и чудесным образом узнаешь знакомые и понятные образы.

Нашу беседку в солнечных лучах и брызгах дождя.

Маленькую девочку, отчаянно-рыжую, в зеленом платьице – себя.

Дорожку сквозь сад и цветы на клумбе.

Картины Алекса дышали небывалым ощущением одновременно и мимолетности, и присутствия там, внутри этих простых, совершенно бытовых зарисовок.

Но главным было то, что его картины не то что фонили, они едва не искрили магией.

Казалось – протяни руку, и окажешься там и тогда.

Но вернуться в наше с ним детство, к сожалению, было невозможно.

– Это чудесно… – сказала я переходя от картины к картине. Почему родители считают, что Алекс не восстановился после того покушения?

Мой брат улыбнулся и показал, что мне надо отставить несколько работ. Я отставила.

И в этот момент – отец, видимо, не выдержал, и побежал смотреть, что тут у нас происходит.

В тот момент, когда он вошел, вся магия куда-то делась. Холсты погасли, из них как будто вынули их душу, оставили только краски.

А без души это были просто цветные пятна. Как будто рисовал не художник, а ребенок. Но я-то успела разглядеть, какие они на самом деле!

Кроме той, последней, ради которой Алекс меня ведь к себе и позвал.

– О, ты начал заниматься, – с видом знатока протянул отец. – Что же, сам факт радует. Но помнишь, наставница Илисия велела тебе делать пока простые упражнения, элементы узоров… где твои прописи? На холстах тебе пока рано рисовать. Только расход денег.

Я хотела его остановить: папа как специально хотел обидеть Алекса. Я просто слышала те же интонации, с которыми он обращался ко мне. Нравоучительно и занудно.

– Ерунда, – сказала я упрямо. – Я бы купила вот эту работу! Серьезно. Мне очень понравилось! И вон те цветы.

Букет полевых цветов даже в таком вот «бездушном» виде казался красивым. А минуту назад в нем жило лето всех моих самых радостных воспоминаний. И я хотела это лето себе.

Алекс быстро закивал, и протянул мне и букет, и ту картину… вторую. Которую я так и не успела рассмотреть.