66

– Нет, три курса бытового, сейчас – порталы. У меня проблемы с магией. Но хоть, сейчас я понимаю, из-за чего они.

Было очень неприятно признаваться, но я все же сказала:

– Я себя почти не помню в детстве. И тот день не помню, только урывки. У меня были блоки на памяти, Макс помог снять, а я про них даже не догадывалась. Папа говорит, мне их поставили из-за магического выгорания. Чтобы забыла, что заплатки на разорванных магических каналах можно сорвать.

– Так и есть, – кивнул Амрад, – это известный метод, многие дети, пережившие потрясение, таким образом восстанавливались полностью. Да и не только детям, взрослым тоже иногда приходится ставить. Было у меня несколько подопечных из приграничных городов. А там из пустошей всякое иногда вылезает. Такое, с чем человеческая психика отказывается бороться. Маг ставил блок, доктора назначали лекарства… через время уже можно было блок потихоньку снимать. И воспоминания возвращаются к человеку менее болезненно.

Алекс слегка склонил голову на бок:

– Вероятно, у меня тоже были такие блоки.

– Были, ничуть не смутился Амрад, недолго. Ты их содрал через несколько дней. Но у тебя и выгорания магического не было, только физическая травма и последствия асфиксии. Я не стал ставить обратно, хотя отец настаивал. Но смысл – ты бы и дальше их убирал. У вашего брата, госпожа София, особый талант. Он управляет реальностью с помощью красок и холста. Он просто рисует то, как хочет изменить мир, и мир… не всегда, и не сильно… но поддается.

Алекс улыбнулся:

– Я не думал об этом, если честно.

Амрад пригладил седые волосы и улыбнулся воспоминанию:

– У меня разболелся зуб. Давно было, еще Алекс не был такой каланчой, мне едва до плеча доставал. Надо сказать, до меня с ним работали другие специалисты, более именитые. И они добились определенных успехов, хотя, он тогда почти совсем не разговаривал. Да. А тут подошел, говорит, «Больно? Хочешь, нарисую, что не больно?». А у меня уже перед глазами пятна плыли и волосы шевелились от боли. Я, чтоб только отстал, и говорю: «Нарисуй». А сам за челюсть держусь и думаю: «Ну, хоть замечать меня начал! А то все смотрел, как на пустое место!». А через минут… ну не знаю, сколько прошло. Ну, с полчаса может. И как рукой сняло.

– Я этого не помню, – вздохнул брат. – Я тогда ходил и думал про картину, на которой все живы остались. В тот день. Я долго очень об этом думал – какой момент нарисовать, как все сделать, чтобы получилось веселое воспоминание? Чтобы я смотрел на картину и знал, что тем, кто на ней, весело и хорошо? И как это нарисовать, чтобы было красиво?

Я в очередной раз попыталась выдавить из памяти хоть что-то. Но она отказывалась работать по принуждению. Только во сне! Только в свободном полете!

– Надо же, я не помню совсем, что ты рисовал. Вспомнила что ты все время куда-то залезал, выскакивал, как белка из шкатулки. Такой был, проказливый.

– А, значит, что-то все-таки помнишь!

– Последние две ночи были ночами воспоминаний! – хмыкнула я. – сплошная мешанина, если честно. Но я надеюсь, хоть ты поможешь.

– Помогу, – очень серьезно ответил Алекс.

– Так чем там с зубом-то закончилось? – Мне почему-то неловко было признаваться в своих проблемах с памятью. Как будто это болезнь какая-то.