Глава 21

Даниэль

— Встань, — откуда-то из темноты, заволокшей сознание вместе с болью, прозвучал холодный приказ, вздергивающий меня с колен на ноги. — А вам, мисс Хэмптон, стоит одеться.

Под холодным взглядом с налетом брезгливости одежда, валяющаяся на полу, взмыла в воздух и приземлилась на покрывало рядом с Лали. А та сидела, прижав одеяло к груди, волосы рассыпались по обнаженным плечам и огромные черные глаза смотрели на происходящее с ужасом и непониманием.

Бешеная ярость клокотала в груди, рвалась наружу, но я мог только стоять и молчать. В отличие от посаженной на цепь собаки я не мог даже гавкать.

Лагранж дернул углом рта, не понимая, почему его приказ не выполняется сию же секунду, но потом все же что-то сообразил и милостиво отвернулся.

Руки Лали тряслись. Она путалась в одежде, от этого нервничала и путалась еще больше. Последние пуговицы она застегивала уже под пристальным взглядом потерявшего терпение мага.

— Следуйте за мной, — он снова повернулся лицом к двери.

— Нет, — прилетело ему в спину.

Горло скрутило фантомным спазмом — это слово в ответ на свой приказ первый маг страны не переносил.

— Я не пойду с вами, — тихо сказала Лали. — Вы не имеете права меня забирать. Вы не мой опекун, не наставник учебного заведения, под чьей ответственностью я нахожусь, и не полиция. Я не обязана с вами куда-либо идти.

— Похвальная осознанность, — отметил отец.

Едва заметное шевеление пальцами, и Лали медленно осела, а потом и вовсе упала обратно на кровать.

Не дожидаясь отдельного распоряжения и дерганья поводка, я подошел и молча взял ее на руки. Растрепанная голова безвольно мотнулась, и я осторожно пристроил ее у себя на плече.

По дороге до машины нам не встретилось ни души. Ни в коридоре, ни в маленьком холле гостиницы — куда-то исчезли и администратор, и портье. И до машины, припаркованной у самого входа каких-то жалких три шага — кусочек пути, от которого маг уровня Эрика Лагранжа легко отведет любой взгляд. Никто не увидит, как “мистер и миссис Клэйтон” покинули гостиницу. Даже если полиция с подачи Горок, доберется до сюда — здесь их след оборвется.

Дорога ложилась под колеса автомобиля почти бесшумно. Отцовский лимузин — личный, напичканный под завязку всевозможными авторскими усовершенствованиями, с легкостью пожирал километр за километром, на полной скорости унося нас в столицу.

В салоне было темно. Фигура Эрика Лагранжа, расположившегося на коротком сиденье, была едва различима. В этой темноте лишь мягко поблескивали от случайных бликов луны и отраженного света фар серебристые волосы Лали. Она лежала, свернувшись клубком, голова — на моих коленях, погруженная в крепкий магический сон…

— Зачем она тебе? — хрипло спросил я. Догадки, конечно были, но…

— Видишь ли, сын, — он сделал ударение на этом слове, — наш проект вышел на финишную прямую. И для того, чтобы его успешно завершить, мне придется снять с тебя все лишние магические конструкты. Я подозреваю, что ты до сих пор так и не осознал важность проделанной работы и можешь попытаться все испортить. Мне это не нужно.

Отец замолчал выдерживая паузу. Если он ожидал, что я сейчас заверю его, что он глубоко ошибается, и я все осознал, и всецело готов положить себя на алтарь науки, то здесь его постигло жестокое разочарование. Ну да ничего, ему не впервой мной разочаровываться.

— Признаться, меня это порядком раздражало и я не очень видел выход из этой ситуации. И вдруг мне звонят из “Зеленых гор” и сообщают, что ты сбежал. Кстати, весьма недурственное решение задачи. Я рад, что даже из скудной программы этого заведения ты смог выжать что-то полезное.

Я продолжал молчать.

— Правда и это ты умудрился перечеркнуть глупостью — зачем нужно было тащить с собой девицу? Впрочем, ладно. В итоге все сложилось удачно. Раз мисс Хэмптон настолько тебе дорога, то я думаю, ты согласишься, что ее жизнь и здоровье стоят того, чтобы потерпеть немного до завершения проекта.

— Ты ее не тронешь, — не удержавшись, бессильно рявкнул я.

Это просто обыкновенный шантаж. Он ублюдок, но не настолько же, чтобы угрожать ни в чем не повинной девушке?..

— Не думаю, что ты захочешь это проверять, — равнодушно бросил отец.

Когда спустя несколько часов лимузин свернул на нашу улицу, отец, не отрывая взгляда от окна, бросил:

— Можешь ее разбудить.

Он казался равнодушным, но я знал, чувствовал, что он наблюдает за моими действиями, и от этого было мерзко до тошноты.  Осторожно подцепив его заклинание, свившееся гнездом вокруг головы Лали, я распутал едва заметную даже магическим зрением лиловую ниточку, и тут же пушистые ресницы задрожали и распахнулись. Девушка дернулась, рывком выпрямилась, и я ухватил ее за плечи, чтобы она не упала с сиденья.

— Ш-ш, головокружение сейчас пройдет.

Ее взгляд прояснился, она посмотрела на меня, на моего отца, и в глубине черных глаз полыхнул гнев. Моя маленькая смелая девочка.

— Зачем вы меня похитили? — голос дрожал, но смотрела на Лагранжа она прямо и твердо.

Тонкие холодные пальцы скользнули в мою ладонь, и я крепко их сжал в ответ.

— Похитил? — с почти искренним удивлением переспросил отец. — Вы что-то перепутали, юная мисс. Я обнаружил моего несовершеннолетнего сына в компании несовершеннолетней же девицы, сбежавшей из стен исправительного учреждения. И всего лишь позаботился о том, чтобы оная девица, не наделала глупостей, оставшись без опеки моего сумасбродного отпрыска.

— Вы меня усыпили!

— Я занятой человек, мисс Хэмптон, мне некогда иметь дело с детскими истериками.

— Тогда немедленно отвезите меня в “Зеленые Горы”.

— Во-первых, мисс Хэмптон, я настоятельно рекомендую вам умерить ваш приказной тон, когда вы разговариваете со взрослыми людьми, не говоря уже о тех, кто занимает положение значительно выше вашего в этом обществе. А во-вторых, я несомненно свяжусь с властями и уточню, куда именно я должен доставить беглую девицу — в полицейский участок, в Зеленые горы или к родителям. А пока этот вопрос не решен, я так и быть приму ответственность за вашу безопасность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Лали выглядела растерянной и беспомощной, исчерпав законные аргументы. Мне до одури хотелось обнять ее и хоть как-то отгородить собой от этого человека. Но это ее не защитит, а только даст лишний повод Лагранжу упиваться своей властью и моей беспомощностью.

— Что вам от меня нужно? — спросила она уже тише.

— От вас — ровным счетом ничего. Разве что самую малость благоразумия.

Машина остановилась.

— Ваши руки, мисс Хэмптон.

— Что? — недоуменно переспросила она.

— Протяните ваши руки. И я больше не желаю слышать ваших глупых вопросов.

Он посмотрел на меня. И Лали посмотрела на меня, на мою шею, на которой в гостинице, когда поводок натянулся, проступил сложный узор черных линий. Она сглотнула и выпустив мою ладонь, протянула вперед запястья.

Два щелчка — и их украсили магиегасящие браслеты.

После чего Эрик Лагранж распахнул дверь и вышел из машины.

Мы последовали за ним. Лали снова вцепилась в мою руку — и в ладонь, и в локоть, нервно оглянувшись на мистера Даста, замкнувшего наше шествие. “Нянька” сегодня подрабатывала водителем — на поимку блудного сына папаша расчетливо взял самого доверенного из доверенных.

— Даниэль, что происходит? — едва слышно прошептала она, пока мы поднимались по лестнице.

— Отцу от меня кое-что нужно, — так же тихо ответил я, хотя все равно знал, что они оба слышат. — Он это получит. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы он не причинил тебе вреда.

Мы прошли по пустынным коридорам особняка в отцовский кабинет. А оттуда через тщательно замаскированную потайную дверь — вниз, в подвал, в святилище Эрика Лагранжа, его секретную лабораторию.

Просторное помещение было ярко освещено. Вдоль стен стояли рабочие столы, книжные шкафы и стеллажи с реактивами. А в центре прямо по каменным плитам пола была вырезана сложнейшая фигура, а в борозды было залито чистейшее серебро, образуя невероятной красоты сверкающий узор, при виде которого по позвоночнику пробежала неконтролируемая дрожь. От необходимости приблизиться к этой красоте тело ломало и корежило.

— Не будем терять времени, — объявил Лагранж. — Даст.

Лали ахнула, когда ее рывком отодрали от меня. Железобетонная ручища охранника взяла в захват тонкую шею, вздергивая девушку наверх, а между ребер ткнулся кончик ножа. Лали всхлипнула, хватнула ртом воздух и вцепилась в сдавившую ее лапищу, в бесплодной рефлекторной попытке хоть немного ослабить хватку.

На самом деле не было никакой практической необходимости так удерживать слабую девушку с заблокированной магией. Это была демонстрация исключительно для меня.

Слепая волна ярости поднялась изнутри, и в то же мгновение меня дернуло назад с такой силой, что потемнело в глазах.

— Благоразумие, Даниэль.

Я перевел бешеный взгляд на ублюдка.

— Если с ней хоть что-то случится…

Маг брезгливо поморщился.

— Прекрати истерику. Ничего с ней не случится. Я позабочусь о том, чтобы она не болтала и верну, кому там полагается. Если ты только все сам не испортишь. Пошевеливайся. Чем быстрее мы закончим, тем быстрее мисс Хэмптон окажется там, где должна находиться. Мне она здесь не нужна, на твою партию у меня совершенно другие планы. И всё, закрыли эту тему!

Я на мгновение прикрыл глаза, с трудом разжимая до боли стиснутые челюсти.

Господи, как же я его ненавижу!

Раз уж отцу понадобилось мое полноценное участие - значит, сегодня процедура будет отличаться от обычной.

—  Что мне надо делать?

Эрик Лагранж одобрительно кивнул и скомандовал:

—  Раздевайся и становись на малую передающую звезду. Сегодня будем раскачивать резерв длительным наполнением со стабильной динамикой наращивания давления. Твоя задача —  максимально открыться и без сопротивления принять в себя поток, распределяя и удерживая его в источнике и энергоканалах.

То есть, не только терпеть, пока вливают, а еще и работать с этим, перераспределяя силу по собственной энергетической структуре, в то время, когда тебя накачивают ею, как водой из шланга, пока не лопнешь. Понятно.

Впору затосковать по временам, когда нужно было только терпеть и не сопротивляться, а не осмысленно сотрудничать, гоняя поток по себе.

Я стянул свитер и рубашку, небрежно бросил их на пол и шагнул в рисунок. Малая передающая звезда встретила меня, как родного. Браслеты из алхимически чистого серебра я сегодня защелкнул на щиколотках и запястьях сам. Искристый металл обжег голую кожу ледяным холодом.

Ничего, сейчас согреюсь —  когда меня тут начнут надувать, как лягушку через соломинку…

Злой юмор не помогал отвлечься.

Отец дождался, пока я закончу возиться, и системой умных рычагов подтянул цепи, зафиксировав мое тело так, чтобы ступни были плотно притянуты к звезде, а руки подняты вверх с небольшим послаблением. Раньше цепи обеспечивали мое гарантированное участие в ритуале, но сегодня эту функцию исполняет нож у ребер Лали. Сегодня цепи нужны только для того, чтобы удерживать мое тело в вертикальном положении: скоро по моим каналам хлынет чуждая мне магия, и мне станет не до того.

Внутри все корчилось и плавилось от ненависти, тоски и безнадежности —  хоть силу еще и не пустили.

Первый маг страны приблизился и сухие теплые пальцы коснулись моего горла. На меня Лагранж не смотрел, только на собственное черное творение, обвившее мою шею смертельно опасной змеей. Я чувствовал, как он бережно и почти любовно распутывает поводок, на котором я просидел шесть долгих месяцев. Он снимал с меня контролирующее заклятие, а я парадоксально именно в этот момент глубоко и четко осознал.

Он не отпустит меня никогда...

Отец закончил и вернулся на свою позицию. Серебро под ногами и на теле стало чуть теплее, очередная фаза отцовского эксперимента началась —  пошла подача магии.

Сначала потоки внешней силы, сочащиеся в мою энергоструктуру, болезненными не были —  за время отцовских опытов у меня повысилась толерантность к раздражителю, и хотя в первые разы меня скручивало уже от этого, теперь проникающая в меня магия казалась даже приятной. Согревающей.

...Он ведь даже уже решил, кто станет для меня подходящей партией...

Поток становился мощнее, нагрузка на каналы возрастала, но пока что поступающая сила еще умещалась в моем резерве, и от меня не требовалось каких-либо усилий, нужно было только принимать ее. Не сопротивляться. Не пытаться вытолкнуть из себя чужеродное вливание.

Для Эрика Лагранжа люди вокруг не личности, заслуживающие того, чтобы с ними считались, а инструменты, функции. А я просто его проект.

—  Твой резерв почти наполнился, —  вмешался в мои мысли холодный голос.

А то я не знаю, что он почти наполнился... Я всё это чувствую, хренова ты рептилия!

Отец, не слыша моих мысленных комментариев, продолжил давать указания, с сосредоточенным лицом наблюдая за экспериментом через развернутую магическую проекцию.

 —  По моей команде инициируй движение силы по своим каналам. Ни в коем случае не выпускай, слышишь? Только циркуляция потоков внутри энергоструктуры!

Он будет контролировать меня всегда. Всегда. До самой смерти. Каждое мое движение должно будет получить его одобрение.

В моей жизни никогда не будет больше Лали —  которая и так слишком пострадала из-за меня. Я не смогу сдержать данное ей обещание — найти ее и быть с ней. Мне не убежать.

В моей жизни вообще никогда больше не будет ничего хорошего —  он не позволит. В ней всегда будет только Эрик Лагранж!

От ненависти и отчаяния хотелось выть.

Давление в резерве нарастало медленно и равномерно —  и это гораздо лучше, чем было, когда отец пробовал наращивать его рывками — но неуклонно.

Постепенно появлялось ощущение жжения в каналах, боль во всем теле и тошнота.

Вскоре к нему добавилось распирающее мерзкое чувство, от которого казалось, что ты трещишь по швам —  резерв заполнялся.

Я весь покрылся испариной, я чувствовал, что через лоб по лицу, по губам и на подбородок, стекает соленый пот и капает на серебро магической печати, но испаряется, не долетая. Сил на то, чтобы удерживать равновесие, уже не было: всё уходило на самоконтроль, я обвис на цепях, целиком сосредоточив внимание на том, чтобы не позволить себе рефлекторным усилием вытолкнуть распирающую меня силу.

Я идиот. Я зря решил, что смогу когда-нибудь избавиться от его власти. Плевать на совершеннолетие: удавка на совершеннолетних действует так же, как и на несовершеннолетних!

—  Давай, —  раздалась сухая, как щелчок хлыста, отцовская команда.

И я медленно, с трудом удерживая концентрацию, начал выполнять простейшее упражнение из магической практики для начинающих: погнал силу по каналам, запустив её  цикличное движение внутри себя.

Силы было много. Слишком много. Невыносимо много.

Это было… Это ощущалось так, будто по моим венам вместо крови медленно и трудно потек лавовый поток.

И, не выдержав, я выгнулся, разом пытаясь бессознательно избавиться от этой пытки и из последних сил её же удержать, и заорал.

От боли, от безнадежности, от ненависти, от понимания что так будет всегда!

А в следующий миг произошло сразу несколько событий.

Сперва настройки печати, обеспечивающие надежность связи между экспериментатором  и испытуемым в любых условиях, донесли до меня удовлетворенное отцовское “Отлично! Всегда бы так…”.

А потом что-то глухо шмякнуло. В той стороне, где стояла Лали.

И я понял —  он не сдержал своего слова. Он и не собирался ее отпускать.

Он её убил.

Я дернулся, леденея, хватая ртом воздух и открывая глаза —  но еще до этого из бездны ужаса меня выдернул неистовый визг “Дани-и-и...”, оборвавшийся задавленным хрипом.

А когда я проморгался сквозь пот, заливающий глаза, огромное облегчение сменилось всепоглощающей яростью: надсмотрщик, державший Лали в захвате, валялся у стены недвижимой грудой, а Лали, моя Лали, болталась в воздухе в полуметре над землей, и отчаянно старалась сцарапать со своего горла невидимую душащую ее петлю.

Отец даже не  смотрел в ее сторону, не оторвал взгляда от проекции. Он душил живого человека, как котенка, не отвлекаясь от своего драгоценного эксперимента.

—  Даниэль! Потоки!

Потоки, да.

Как скажешь, папа.

Сосредоточившись, я потянул на себя всё, что так усиленно в меня вливали. Все до донышка, до последней капельки.

А потом напрягся и всей сконцентрированной силой ударил в направлении Эрика Лагранжа.

Кажется, он успел что-то понять, когда показатели проекции рухнули. Кажется, даже успел что-то предпринять. Но сила удара была такова, что мага снесло вместе со всеми его щитами и артефактами и впечатало в стену с противным хрустом и звоном баночек, колбочек и прочего окружения...

Лали шлепнулась на пол и повалилась на бок, сворачиваясь калачиком и баюкая освобожденное горло —  я дернулся к ней, забыв про кандалы,  упал на колени и только тут заметил, что мои руки свободны. Цепи, удерживающие их, болтались обрывками, на браслетах.

Кажется,они не выдержали, когда я впервые с двенадцати лет, бросая сырую силу, непроизвольно повторил волевое усилие руками. “Какой позор для обученного мага!” —  сказал бы на такое Эрик Лагранж.

Браслеты на ногах я расстегивал дрожащими пальцами, пытаясь высмотреть, что там с Лали.

Сил встать на ноги не было, все тело болело и каждая мышца тряслась, как припадочное желе, поэтому к цели я пополз на четвереньках, наплевав на кандалы и обрывки цепей, которые так и болтались на руках. Хрен с ними, потом сниму! Что там с Лали?

И дополз.

И повалился на бок с ней рядом, растеряв остатки сил от облегчения.

Жива! Самое главное, жива! Дышит хрипло и с надрывом, но жива, и это главное!

Сделав над собой некоторое усилие, сгреб ее в объятия и прижал к себе.

Потянуло дымом —  кажется, мой удар серьезно повредил что-то кроме отцовских костей и где-то в лаборатории начинался пожар. Истошно и надрывно заорало заклинание-сирена. У одной стены лежал Эрик Лагранж, а у другой —  бесконечно преданный ему человек, и нужно было пошевелится и встать, пока они не пришли в себя, обездвижить обоих, и вызвать… кого? Кого-нибудь. Ну хоть полицию!

Но я без сил лежал на полу, стиснув в объятиях Лали, и с бесконечным счастьем слушал, как она, целуя мое лицо без остановки шепчет:

—  Я в порядке, Даниэль, я в порядке! Ты только сам живи, слышишь? Живи, миленький мой, хороший, любимый… Пусти, пусти меня, я сейчас!

Она высвободилась из объятий, повозилась какое-то время, что-то неразбочиво, но ожесточенно шипя, а потом совершенно неожиданно в меня потекла ее сила — тоненький искристый ручеек, омывающий опустошенные истерзанные каналы приятной прохладой.

Живу.

Элалия

Мне казалось, эта ночь никогда не кончится. И на самом деле, возможно, уже давно наступило утро, но в подвале судить об этом было сложно. А выпускать нас из подвала пока что никто не собирался.

Мысли вязко варились в голове, как густое абрикосовое варенье, которая кухарка любила готовить в летнем доме, где в июле в избытке плодоносили абрикосовые деревья. Я сидела на полу, завернувшись в кем-то любезно принесенное покрывало, и уставившись в одну точку. Мимо носились люди, стоял какой-то шум, все гудело, но картинка плыла как в тумане, а звуки доносилить словно сквозь вату.

Я устала. Чудовищно. Я хочу, чтобы все это уже закончилось.

Хотя около часа (а может быть двух?..) назад, когда меня допрашивал серьезный пожилой офицер полиции, я была взвинчена, бодра, собрана и являла собой образец прилежного свидетеля.

Вы можете описать что случилось?

Могу и еще как!

Мистер Лагранж применил к сыну запрещенное контролирующее проклятие, усыпил меня и привез сюда, чтобы использовать в качестве метода давления на Даниэля в каком-то бесчеловечном магическом эксперименте.

В какой-то момент (когда Даниэль закричал, и мое сердце от боли за него чуть не разорвалось) я смогла оглушить удерживающего меня охранника с помощью вживленных в мои ладони рун. Я смогла их напитать до того как мне надели браслеты, а потому блокировка моих потоков не могла этот удар остановить.

Где браслеты? Так вон они лежат. Я их содрала, чтобы влить в силы в умирающего Даниэля. Как содрала? Ручками, все ручками, вот пожалуйста следы и ссадины. Эрик Лагранж к счастью, не был со мной знаком заранее и не подготовил кандалов четко по размеру. Иногда удобно быть хрупкой девушкой, офицер!

Что случилось после того, как я оглушила охранника?

А после того, ваш многоуважаемый хрен знает кем мистер Лагранж попытался меня придушить. В этом тоже можете убедиться, шею показать? И тогда Даниэль не выдержал и ударил. Чем ударил? Сырой силой ударил. Сырая сила не может нанести подобных повреждений? Да что вы говорите! А вы знаете сколько ее у него было? Нет? Ну вам потом магические криминалисты отчитаются, расширите свои свои представления о возможном.

“Мисс Хэмптон, я понимаю, что вы находитесь в состоянии сильнейшего шока, но…”

Шока? О нет. Во мне кипела и бурлила бешеная злость. На Эрика Лагранжа, на этих полицейских с их дотошными расспросами… на весь несправедливый мир, в общем-то.

Потому что я прекрасно понимала, что несмотря на всю очевидность ситуации, просто не будет.

Нельзя просто взять и предъявить миру труп первого мага страны с новостью о том, что оный маг баловался запрещенной магией и проводил несанкционированные эксперименты над его собственным сыном.

Да, труп.

Эрик Лагранж со сломанной шеей оказался безнадежно мертв, когда Даниэль слегка придя в себя после моих вливаний, шатаясь добрел до него, чтобы обездвижить.

Полицию вызывала я.

Даниэль спеленал бессознательного охранника, которого максимальный разряд атакующих рун тоже поверг в состояние “сильнейшего шока” и потянул меня и его на выход, держась на ногах я не знаю каким чудом и усилием воли.

— Подожди, там же горит! — я дернулась в сторону набирающих рост язычков огня.

— Пусть горит, — с пугающим равнодушием бросил Даниэль.

— Нет, нельзя, подожди! — я вырвала руку. — Это же следы. И доказательства. И…

— И все отцовские разработки, и детальные описания этапов эксперимента.

— Тем более! Нельзя, чтобы они были уничтожены!

В усталых глазах полыхнула ярость.

— О ценности для науки печешься?

Я только покачала головой, прощая ему злую вспышку так же, как он простил мне мою.

— О тебе. Следствию нужно будет знать все. И они в любом случае из тебя вытащат все. Ты думаешь, они не захотят разобраться, что же там такого создал великолепный Эрик Лагранж? Ты думаешь, тебя оставят в покое? Нет. Но если у них и так будет все, что им нужно — есть шанс.

И не теряя больше времени, я сама направилась к огню, пытаясь соскрести в кучу те крохи магии, что у меня остались после переливания.

Сзади раздался глухой шлепок, я обернулась — многострадальное тело мистера Даста снова валялось на полу. Даниэль отодвинул меня плечом и все сделал сам. А как только от пламени остался лишь запах гари в воздухе, Лагранж осел на пол окончательно без сил.

Так что да, полицию вызывала я.

Поднялась в кабинет и, бесхитростно подперев супер-тайную дверь стулом, чтобы не закрылась (и на высшую магию бывает проруха!) набрала номер. Голос мой на удивление не дрожал.

— Здравствуйте, меня зовут Элалия Хэмптон…

А потом я вернулась в подвал к трупу Эрика Лагранжа, бессознательному телу его верного слуги и полубессознательному — Даниэля. В таком виде нас и застал прибывший полицейский наряд.

И теперь я сидела у стены, дожидаясь, пока целители, которых вызвала полиция, закончат с Даниэлем, которого уже тоже допросили отдельно от меня, пока заполонившие подвал “высшие инстанции”, профессионально вскрывающие все, что можно вскрыть, и опечатывающие все, что можно опечатать, решат, что с нами и со всем этим делать…

— Мисс Хэмптон, — где-то над головой прозвучал голос, и я медленно подняла ресницы, не пытаясь, впрочем встать.

Мужчина  — высокий, темноволосый и, кстати, в штатском, без каких-либо опознавательных знаков, убедился, что завладел моим вниманием и продолжил:

— Меня зовут мистер Блейк, заместитель главы королевской службы безопасности. От лица его величество я приношу вам благодарность за активное содействие следствию. Мы с вами еще побеседуем через некоторое время, а сейчас вас и мистера Лагранжа доставят в больницу, где вы сможете получить необходимое лечение и отдохнуть. К сожалению, на данный момент я вынужден просить вас воздержаться от каких-либо контактов с внешним миром. Надеюсь на ваше понимание.

Не “просить воздержаться”, а “запретить”, будем честны, уважаемый мистер Блейк! Но вы знаете у меня по этому поводу нет ни малейших возражений! Внешний мир мне за последнее время порядком осточертел!

—  Да, конечно, — кивнула я. С трудом поднялась и зашагала следом за поманившим меня целителем.

Даниэля вынесли на носилках.

Нас погрузили в машину без опознавательных знаков скорой помощи и привезли в маленькое и неприметное здание без блестящих табличек с надписью “больница”.

Ослепительно чистые коридоры, молчаливые медсестры в накрахмаленных шапочках. Отдельные палаты с отдельными удобствами. Мне позволили принять душ и выдали пижаму, судя по размеру — мужскую. Их можно понять, вряд ли в частных ведомственных клиниках службы безопасности часто бывают женщины. За окном уже было утро и медсестра задернула плотные шторы, погружая комнату в благостный полумрак. Потом она дождалась, пока я улягусь, и протянула мне стакан.

Я приняла, подержала немного в ладонях.

— Мне нельзя успокоительное, — внезапно всплыло в памяти откуда-то как будто из прошлой жизни. Когда это было? вчера? позавчера?.. — Я не так давно вышла из магического кризиса. Целительница в моем учебном заведении говорила, что нельзя…

Женщина молча вытащила стакан из моих рук, вышла, за неплотно прикрытой дверью пошуршали голоса, удаляющиеся шаги, приближающиеся шаги. И новый стакан в моих руках, с жидкостью другого цвета. Пахло подозрительно приятно и до удивления знакомо.

Я пригубила и с удивлением осознала, что держу в руках теплое молоко с медом.

— Отдыхайте, мисс Хэмптон, — доброжелательно произнесла медсестра и вышла.

Проворота ключа в двери я на удивление не услышала. А потому, выждав некоторое время, я встала и выглянула в коридор. Тот был пуст. Пять шагов до нужной двери. И она тоже оказалась не заперта. Три шага до кровати и нырнуть под одеяло.

Лагранж даже во сне глубоко вздохнул, а потом сгреб меня как плюшевую игрушку.

В груди что-то остро защемило. Я уткнулась носом в теплую шею и тоже закрыла глаза.