Глава 23

—  Всем встать, суд идёт! Слушается дело Хэмптон против Стивенс о лишении родительских прав, а также лишения права на опеку в связи с ненадлежащим исполнением родительских и опекунских обязанностей и причинения вреда несовершеннолетнему.

И под слитный шум общего движения, я вместе со всеми опустилась на жесткую скамью зала судебных заседаний, ощущая внутри звонкую пустоту. До этого момента на протяжении нескольких недель эмоции скакали, как горные козы, балансируя в миллиметре от пропасти — от отчаяния к злости, от злости к радости, от радости к леденящему спокойствию.

Даниэля выписали через два дня после визита мистера Блейка. При выписке ему вручили все документы, включая постановление суда о признании полной дееспособности и сообщили, что обыск в особняке завершен, и мистер Лагранж может вступать в полноправное владение.

Даниэль, правда, возвращаться в особняк отказался наотрез. Сказал, что мы снимем номер в гостинице. Для приличия — даже два! Именно там, через сутки полиция “отыщет” беглую Элалию Хэмптон. А до того у нас было еще очень много дел...

И все равно, выйдя из больницы, мы на несколько мгновений остановились оба растерянные, оглушенные. Даниэль — свободой. Я…

Сам того не зная мистер Блейк подал нам идею, которая во всех моих юридических изысканиях почему-то никогда не приходила мне в голову — эмансипация. Лишение моей матери опекунских обязанностей и признание дееспособности.

Возможно, она не приходила мне в голову потому, что я искала варианты расправиться напрямую с отчимом. Здесь же мне предстояло подать в суд на родную мать. На ту мать, которая считала себя хорошей матерью. На мать, к которой у меня уже не осталось злости, только прочная, застаревшая, въевшаяся обида где-то в глубине души.

Из больницы мы отправились сначала в банк — утрясти финансовые вопросы. Потом в гостиницу — забронировать номера. А потом в соцслужбу — составлять жалобу. Сухая на вид женщина с жестким взглядом, выслушала все мои претензии, не дернув ни мускулом, и я уже думала, что услышу отказ. Получив с меня подпись, что все указанное в заявлении с моих слов записано верно и что я осведомлена об ответственности за предоставление ложных сведений, она вышла. И долгие полчаса мы сидели с Даниэлем вдвоем в кабинете в полной тишине, просто держась за руки.

А вернулась она с двумя постановлениями — первое, о принятии моего заявления на рассмотрение, второе — распоряжение об установлении временной государственной опеки на время расследования...

—  Сторона истца, огласите ваши претензии.

Адвоката, который хорошо поставленным голосом исполнял необходимую формальность: излагал сторонам суть дела, о которой все присутствующие и так были прекрасно осведомлены — я слушала лишь краем уха, пытаясь понять, что я сейчас чувствую?

Три с лишним года я мечтала вытряхнуть мать из ее розовых иллюзий, донести до нее правду... Три с лишним года я ждала по сути этого дня.

А когда он наступил —  поняла, что ничего не чувствую. Ни радости, ни воодушевления, ни предвкушения восстановленной справедливости.

Так… Усталость, горечь, и желание, чтобы всё это скорее закончилось.

А еще понимание, что пройти через это необходимо —  потому что альтернативой суду являются еще полтора года в Горках.

Неразумно оставлять власть надо мной еще на полтора года в руках человека, способного сделать с этой властью что угодно. И я сейчас не про Элению Стивенс.

Её, как ответчицу по делу, вызвали давать показания первой.

Выглядела мама скверно: покрасневшие глаза, мокрые ресницы, а еще —  круги под глазами и бледность, тщательно прикрытые косметикой. Но заметные всё равно. С того момента, как мистер Локвуд, мой адвокат, подал жалобу об ущемлении прав несовершеннолетней и выдвинул иск, ей пришлось несладко.

Когда в особняк Стивенсов пришли соцработники и стали задавать вопросы, почему несовершеннолетняя была отправлена в исправительное учреждение, и кто проводил магическое освидетельствование, и где полученное в результате заключение, она, по словам адвоката, не смогла внятно ответить ни на один из поставленных вопросов.

Только неуверенно лопотала, что всеми этими вопросами занимался ее муж и хлопала глазами (таких деталей мистер Локвуд мне не сообщал, но… Я достаточно хорошо знала маму, чтобы увидеть эту картинку, как вживую).

Следствие велось  пусть без нашего участия, но под бдительным надзором мистера Локвуда, отрабатывавшего громкое имя и гонорар не за страх, а за совесть.

...адвоката, который будет отстаивать мои интересы, я выбрала сама —  не сразу, не за один день, а как следует порывшись в государственном реестре адвокатов, и перелопатив тонну юридической прессы.

А вот оплатил его Даниэль. То есть, как бы я —  но его деньгами. С боем выбив из Лагранжа согласие, что по окончании дела —  либо по достижении совершеннолетия —  эти деньги ему верну, несмотря на его укоризненные вздохи, закатывание глаз, негодующие покачивания головой и прочий театр пантомимы.

Нотариус, составляющий для нас долговое соглашение, с трудом сдерживал улыбку. Мне было плевать —  я слишком дорожила обретенной, пусть еще шаткой, но все же независимостью.

Я выплыла из своих мыслей в тот момент, когда у мистера Локвуда закончились вопросы к маме, и он заключил:

—  Как видите, миссис Стивенс самым преступным образом передоверила исполнение своих родительских и опекунских обязанностей третьему лицу, в дальнейшем не осуществляя за его деятельностью никакого контроля. Таким образом, суду должно быть очевидно, что миссис Стивенс не способна выполнять материнские и опекунские обязанности надлежащим образом.

Мама стояла за свидетельской трибуной молча. Губы у нее дрожали, по лицу текли слезы.

Смотреть на это было больно, обидно и горько.

—  Миссис Стивенс, расскажите, пожалуйста суду, какое именно событие предшествовало отбытию мисс Хэмптон в “Зеленые Горы” —  вступил в дело адвокат ответчиков.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Когда мы обсуждали с мистером Локвудом детали дела, он прямо предупредил меня, что противная сторона будет стараться всеми силами исказить ситуацию, и, вывернув ее наизнанку, обвинить во всем меня саму —  и выгородить ответчиков. И если я к этому не готова —  то лучше и не начинать.

Я сказала, что готова. Я действительно считала, что мне будет всё равно, но…

Но когда за дело взялся адвокат ответчиков, у меня подвело живот и свело всё в груди.

Стиснув зубы, я постаралась не слышать, не слушать.

Я не хотела здесь присутствовать. Но через это тоже нужно было пройти.

Ради свободы. Ради независимости. Ради права самой решать, где и когда мне следует находиться.

А мама… мама ведь приходила ко мне как только полиция сообщила, что ее дочь найдена и на данный момент проживает в гостинице “Чайка”.

Не знаю, каким неведомым чудом администрации Горок удалось пробиться к матушке мимо бдительного мистера Стивенса (и его дворецкого!), но сообщить маме, что ее дочь пропала, они сумели. Так что по крайней мере новость о том, что я нашлась, не стала для нее сюрпризом (а что, она терялась?).

В отель мама примчалась взволнованная, встревоженная, кинулась ощупывать меня:

—  Лали, детка!

Я стиснула зубы, пережидая бурю в стакане.

Коридор гостиницы, куда я вышла, чтобы не принимать посетительницу в номере (в который я попросту не хотела её допускать) заполнился ее голосом, ее духами, ее эмоциями и ее шелковым шарфом.

Мне стало душно.

—  О боже, милая, что с тобой случилось?! Я так переживала, детка! Это так ужасно! Я все понимаю, но ты так напугала меня! И еще мистер Торнвел! Господи, ну как же я испугалась, милая! —  как будто стая щебечущих птичек, мама атаковала меня вопросами, не особенно интересуясь ответами. — Как ты здесь оказалась? Ты выглядишь такой бледной! С тобой все хорошо?

Она стиснула меня в объятиях, а мне захотелось кричать.

—  Поедем домой, милая!

Как же мне их не хватало —  этих объятий и этих слов!

Как долго я ждала их.

...и как безнадежно они запоздали…

—  Нет.

Слова, упавшего камнем, она просто не поняла.

Остановилась, отпустила мою руку, за которую пыталась тянуть меня к выходу.

Растерянно захлопала глазами.

—  Нет. Я никуда не поеду.

—  Но как же, Лали, милая…Ты же столько времени не была дома…

За время жизни в Горках я столько раз придумывала этот диалог, что, когда он вдруг случился в реальности, не смогла ничего сказать. Горло перехватил болезненный спазм.

—  Нет.

Даниэль, всё это время за моей спиной подпиравший стену с небрежностью статуи, которая именно для того здесь и поставлена, отлепился от своей опоры, и шагнул к матушке, оттесняя ее от меня.

—  Миссис Стивенс... Эления —  вы позволите мне так вас называть? Меня зовут Даниэль Лагранж... —  он ворковал, и уводил ее за собой, устроив ее ладонь в сгибе своего локтя, и вел к лестнице и дальше вниз.

А мама шла. Оглядывалась на меня неуверенно, но шла туда, куда ее вели.

Как и всегда, впрочем.

В тот же день ее известили о поданном мной заявлении и о том, что будет проведено расследование обстоятельств моего срыва и определения в Горки, и мама вдруг внезапно и неожиданно узнала, что у меня, оказывается, есть претензии по поводу того, как со мной обошлись.

Поскольку на время расследования, опека надо мной перешла государству, социальной службой по делам несовершеннолетних мне был назначен куратор, миссис Мерстоун. Во время нашего с ней знакомства после методичного расспроса о моих делах, самочувствии, о том, как я устроилась, она вдруг сказала:

—  Знаете, мисс Хэмптон, ваша мать хочет с вами увидеться. Она звонила мне и просила о встрече с вами —  ее известили, что с началом расследования ваши встречи  возможны только с одобрения соцслужбы и в нашем присутствии. Так как? —  миссис Мерстоун смотрела на меня с внимательным, цепким интересом. —  Мне дать одобрение?

Интересно, но даже эту чужую, суровую женщину интересовало, чего я хочу, больше, чем мою родную мать. Которая, договариваясь о встрече со мной, позвонила —  не мне.

И, протолкнув внутрь все эмоции, я постаралась ответить ровно и рассудительно, как взрослый разумный, самостоятельный человек, на звание которого я планировала претендовать :

—  Нет, миссис Мерстоун. Я не хочу ее видеть пока что. Я обижена и зла, и мне нужно эту обиду и злость переварить. Поэтому я не хочу ее пока видеть. А теперь —  и не обязана...

—  Обвинение вызывает для дачи показаний мистера Людвига Стивенса.

Я вынырнула из своих воспоминаний на эти слова.

Как ни странно, глядя на высокого крупного мужчину, перечеркнувшего мою жизнь ради своего эго, боли я не испытывала. Было напряженное ожидание и злое любопытство: ну-ну, посмотрим, что ты будешь врать!

—  Представьтесь суду.

—  Людвиг Эдвин Стивенс, ваша честь, —  отчим говорил бесстрастно, равнодушно.

Не похоже, чтобы происходящее сильно его задевало —  выглядел он абсолютно спокойным.

И на вопросы он отвечал тоже совершенно спокойно:

—  Дочь супруги, магичка, устроила в доме погром с помощью магических сил. “Зеленые Горы” мне рекомендовали как лучшее заведение при сложностях подобного профиля.

—  Кто именно рекомендовал вам это заведение? — тут же поинтересовался мистер Локвуд.

— У меня много знакомых магов. Видимо, я упомянул, что боюсь фатальных последствий для Элалии, кто-то из них и посоветовал не затягивать и обратиться за помощью к специалистам, — отчим на фоне мистера Локвуда, задававшего свои вопросы с живым интересом, выглядел как каменная стена. —  К сожалению, конкретного имени я не припомню.

Как каменная стена в очень дорогом костюме.

“Для Элалии”. О да. Все что вы делали, дорогой мистер Стивенс, вы делали для меня. Очевидным образом.

—  Скажите, почему вы решили, что имел место именно магический срыв? —  атаковал отчима новым вопросом мой адвокат.

И снова этот вопрос отскочил от непоколебимого равнодушия Людвига Стивенса:

—  Элалия так сказала, —  он даже плечами чуть пожал, как бы давая понять, что не видит тут иных вариантов.

—  То есть, несовершеннолетняя вам сказала —  и вы за это упекли ее в исправительное заведение на три года, —  резюмировал адвокат.

—  Мы протестуем! —  тут же вклинился один из адвокатов ответчиков. —  Обвинение пытается подменить понятия и очернить моего клиента в глазах суда!

—  Протест принят, —  огласил свое мнение судья. —  Мистер Локвуд, следите, пожалуйста, за формулировками.

—  Как скажете, —  легко согласился он. —  Итак, ответчик, вы утверждаете, что, кроме слов несовершеннолетней, никаких других доказательств магического срыва у вас не было?

—  Кроме слов Элалии и разгромленного дома, — уточнил отчим. —  Я не маг. Что я должен был делать?

—  Обратиться к магам-целителям, собрать комиссию, провести магическое освидетельствование и получить заключение компетентных специалистов о состоянии магического здоровья мисс Хэмптон, —  любезно просветил отчима мистер Локвуд. —  Это установленный законом порядок в случаях, аналогичных вашему. Почему вы им пренебрегли?

“Потому что не ожидал, что за это ему придется отвечать” —  могла бы я ответить на этот вопрос. В ином случае, уж он как-нибудь позаботился бы о том, чтобы сфабриковать заключение должным образом.

—  Я не маг, — с легким оттенком брезгливой усталости повторил мистер Стивенс. —  Откуда мне было это знать? Я действовал из благих побуждений, желая лишь помочь.

Действительно.

Я невесело усмехнулась.

—  Скажите, а вас, в вашем желании помочь, не смутило, что мисс Хэмптон отказывались принимать в “Зеленые Горы”, обосновывая это отсутствием показаний? —  поинтересовался мой адвокат.

Мистер Локвуд практиковал дольше, чем я вообще жила на свете, и потому повидал всякого и не склонен был удивляться людям, с которыми сводила его профессия. Но даже его восхищала непробиваемая наглость мужа моей матери.

—  Нет, —  совершенно открыто признался мистер Стивенс. —  Меня сразу предупредили, что заведение — лучшее в своем роде, и устроить туда ребенка не так просто.

И, глядя на адвоката с почти не читаемой насмешкой, добавил:

—  И, поскольку я действительно хотел для падчерицы исключительно всего наилучшего, воспользовался личными связями. Хоть это и претит моим личным убеждениям. Но я всегда желал только лучшего для моей семьи.

Выдыхай, Лали. Выдыхай. То ли еще будет!

Застарелые злость и ненависть, когда-то искусственно задавленные, трепыхнулись внутри, но беззубо, вяло —  и снова осели, взятые под контроль волевым усилием.

—  Весьма похвальная приверженность семейным ценностям, —  согласился мистер Локвуд. —  Тогда ответьте, пожалуйста, на следующий вопрос: кто оплачивал лечение мисс Хэмптон в “Зеленых Горах”?

—  Её мать, — стоило только адвокату коснуться Элении Стивенс,  лицо отчима снова закаменело и стало непроницаемым. — Она является официальным опекуном. Это требование “Зеленых Гор”.

— Хорошо, поставим вопрос иначе: из каких средств Эления Стивенс оплачивала лечение дочери?

—  Я не заглядываю в кошелек своей жены, —  окрысился отчим. —  И никак не контролирую ее расходы!

Угу-угу. Только каждый раз, стоит речи зайти о трате чуть более серьезной, чем покупка пары сережек, мама бежит с вопросами к нему. Если это “не контролирую” —  то, боюсь, я не хочу знать, что такое контроль в представлении Людвига Стивенса.

Тем временем мистер Локвуд продолжал гнуть свою линию:

—  Из документов, предоставленных суду, явно видно, что все расходы, связанные с содержанием Элалии Хэмптон в “Зеленых Горах”, покрывались из наследства мисс Элалии Хэмптон.

Отчим равнодушно пожал плечами:

—  Видимо, поверенный, получивший указания оплатить счет от лечебного заведения, решил, что это логично.

Мистер Локвуд вежливо улыбнулся. И пусть ему не удалось выдавить из отчима признание, что желая мне самого лучшего, он желал это исключительно за мой счет —  все равно было понятно, какой был задан вопрос и какой на него прозвучал ответ.

—  Прошу вас, сообщите суду, где была ваша жена двадцать второго мая этого года? — с безупречной благожелательностью попросил адвокат.

Это был точный вопрос, прямо в болевую точку. Во взгляде отчима мелькнула ненависть —  и спряталась, но это были чуть ли не первые человеческие чувства, проявленные им с начала слушания.

—  Я не веду веду учет передвижением моей жены, —  очень спокойно и очень внятно ответил он на вопрос мистера Локвуда. —  Поэтому не могу сходу сказать, где именно она находилась в каждый из дней этого года.

—  Что ж, не утруждайте свою память, двадцать второго мая этого года миссис Стивенс находилась дома —  следствие достоверно установило этот факт. Объясните, пожалуйста, как так вышло, что когда жизни мисс Хэмптон грозила опасность со стороны призрака-убийцы, и администрация “Зеленых Гор” пыталась дозвониться до вашей супруги, чтобы попросить ее забрать дочь домой до тех пор, пока опасность не минует — ваш дворецкий отказался звать ее к телефону, солгав, что миссис Стивенс отсутствует? А когда забрать мисс Хэмптон домой настойчиво просили вас — вы отказали?

Я всеми силами старалась не смотреть на маму во время этого вопроса. Я изо всех сил запрещала себе это —  и всё же не удержалась. Она сидела, выпрямив спину и стиснув зубы, и руки, лежащие на коленях, были сжаты в кулаки, а большие пальцы спрятаны внутрь. Мертвенно-бледная, она то ли дышала —  то ли забыла, как.

Даниэль, сидевший рядом, стиснул мою ладонь под столом жестом поддержки и ободрения.

“Спасибо тебе”, — послала я ему благодарную мысль.

Я не знаю, как бы я всё это выдержала, если бы не ты.

А мама… ничего, переживет. Отчим ей объяснит, что действовал исключительно из благих побуждений —  и она поверит.

У нее большой опыт.

—  Я испугался, —  тем временем с подкупающей прямотой признался отчим. —  Побоялся забирать домой нестабильную магичку.

—  Но ведь вам объяснили, что сила мисс Хэмптон взята под контроль и больше не угрожает окружающим? —  въедливо уточнил адвокат.

—  Возможно. Только мне так же сообщили, что это случилось буквально на днях. И после последнего визита Элалии домой… вам ведь известно, что тогда чуть не погиб человек?

Да. Конечно. Опять во всем виновата я сама.

—  Что ж, у истца больше нет вопросов к этому ответчику, —  объявил суду мистер Локвуд.

В дело вступили адвокаты ответчиков, и я прикрыла глаза, вспоминая...

Боялся он меня, как же.

После того, как я отказалась встречаться мамой, а следствие продолжило набирать обороты, закатав в этот снежный ком еще и преподавателей из Горок, отчим явился ко мне в отель.

Ему, в отличие от мамы, не понадобилось ничье разрешение —  полагаю, ему и в голову не пришло звонить миссис Мерстоун и уточнять, может ли он увидеться с негодной падчерицей.

Впрочем, позвонить мне ему в голову тоже не пришло. Наверное, он боялся, что я откажусь —  а зря. Я бы не стала прятаться и убегать. Хотя бы потому, что мне было любопытно: я представить не могла, зачем ему эта встреча?

То есть, зачем —  понятно. Он примчался договариваться —  потому что столкновение с реальностью причиняет боль его жене.  Даже если он осознает, что это бесполезно —  он не может не попытаться. Понять я не могла другого.

На что он рассчитывает? Что, вот что он может мне предложить?!

Наверху в номере нервничал Лагранж, которого на этот раз я попросила не присутствовать —  а здесь, в холле отеля, мы сидели, разделенные журнальным столиком, и молча смотрели друг на друга.

Он помнил меня истеричным подростком.

Я помнила его хладнокровным чудовищем.

Пришло время оценивать врага заново.

—  Элалия, —  заговорил он первым, медленно и с трудом подбирая слова, —  Послушай меня, девочка…

Меня кольнула иголка недостойного, но острого удовольствия: о, я отлично понимала, чего стоило ему сделать первый шаг! Чего стоил ему этот дружелюбный и доверительный тон.

—  Я понимаю, ты на меня обижена… И ты имеешь право, я очень виноват перед тобой! Но мама любит тебя. Все эти годы ей очень тебя не хватало…

О, да. Видимо, поэтому она ни разу не взяла трубку сама, когда ожидала моего звонка. И именно потому, что ей меня не хватало, она не слишком часто меня навещала… Хотя, конечно, мама исправно рассказывала, где они с мужем побывали!

Мысленная ирония получилась даже без оттенков горечи и обиды.

Людвиг Стивенс, безусловно, мог мне навредить —  но, пожалуй, не в его силах было причинить мне боль или обиду.

Я рассматривала эту новую для себя мысль, а отчим продолжал развешивать в воздухе кружева и миражи:

—  Давай вернем всё, как было? Возвращайся домой, Эления очень любит тебя, и твой старый дом —  его можно выкупить, я выяснил! И всё будет хорошо, я обещаю! Девочка моя, я был не прав, но я искренне хотел, как лучше! Я так люблю твою мать!

Да. Если бы я действительно все еще была той шестнадцатилетней девочкой, которую он выкинул из дома, и которая после телефонных разговоров с мамой рыдала в Горках дни напролет, отчаянно нуждаясь в ее любви — это бы сработало.

К несчастью отчима, то время прошло. Но все равно, это была хорошая попытка. Особенно пассаж про дом я оценила, мистер Стивенс, правда! Снимаю шляпу!

Я сидела и смотрела этот спектакль молча, и, поняв, что я не отзываюсь, не принимаю его взятку эмоциями, он тоже замолчал.

А потом выдохнул и, глядя прямо мне в глаза, страстно, с напором спросил:

— Чего ты хочешь? Только отстань от Элении. Ладно, меня ты ненавидишь, но она-то что тебе сделала? С ней-то ты так за что? Давай договоримся между собой, как взрослые люди. Чего ты хочешь?

Никогда не сдаетесь, мистер Стивенс, да?

Чего я хочу —  указано моим адвокатом в исковом заявлении: избавиться от опекуна, не способного исполнять опекунские обязанности должным образом, получить компенсацию за годы жизни в исправительном заведении и досрочное признание полной гражданской дееспособности. Адвокат, правда, убеждал выдвинуть также обвинение в причинении финансового ущерба, но я отказалась. Во-первых, если по-честному, я ведь знаю, что отчима не интересовали наши деньги. А во-вторых… была еще одна причина. Но для этого следует сперва получить независимость.

А не хочу… пожалуй, говорить с отчимом. Выслушать его я хотела. А вот говорить… нет, увольте. Не хочу. И если не хочу —  значит, и не буду.

Это одна из прелестей моей свободной жизни: я могу просто не делать того, что мне не хочется.

 Должна признать, пьеса о страданиях несчастного отчима, которому не повезло получить в падчерицы неблагодарную дрянь, не ценящую его заботы, удалась на славу. Исполнитель главной роли держался с достоинством и легкой грустью, хор в виде команды адвокатов выступал на подпевках, исправно транслируя во все стороны сопереживание злоключениям клиента…

Если бы постановка шла на театральных подмостках, я бы рукоплескала и кричала “Браво!”. Но спектакль давали в зале суда, так что пришлось сдержаться.

—  Сторона истца вызывает для дачи показаний мистера Арчибальда Кроуча! —  объявил секретарь суда, и у меня в животе тяжело ёкнуло.

—  Представьтесь суду, —  последовали привычные уже слова.

А вот что оказалось неожиданным —  это длительный перечень званий и достижений, озвученный куратором после имени. Я понятия не имела, сколько у моего куратора регалий как у мага и как у преподавателя.

—  Суд предупреждает вас об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний...

Процедура соблюдения формальностей пошла по накатанной.

Когда мистер Локвуд, готовя меня к слушанию, вскользь сказал о мистере Кроуче “это наш свидетель” —  подразумевая, что он давал показания в нашу пользу, я не то чтобы не поверила…

Впрочем, я именно не поверила.

Я, пожалуй, не держала зла на наставников из Горок и даже понимала, почему они так поступали —  особенно хорошо я понимала это теперь, когда мы с Даниэлем сами пошли на сделку с государством —  и с совестью, согласившись молчать о правде из собственных выгод. И именно поэтому я сомневалась, что “это наш свидетель”.

И именно поэтому, когда на вопрос адвоката: “Когда именно у мисс Хэмптон случился первый срыв?”, мистер Кроуч ответил прямо и недвусмысленно: “Через полгода пребывания в “Зеленых Горах”, — я была потрясена.

—  То есть, вы хотите скачать, что между первым и вторым магическим срывом у мисс Хэмптон прошло около полугода? —  въедливо уточнил мистер Локвуд.

—  Нет, —  усмехнулся мистер Кроуч, прекрасно понявший, чего от него добиваются. —  Я хочу сказать, до того первого срыва, который произошел уже в “Зеленых Горах”, проблем с магией у мисс Хэмптон не было.

Со стороны Элении Стивенс донесся сдавленных то ли всхлип, то ли хрип: моё удивление было мелочью по сравнению с тем, что пережила она.

—  То есть, если бы мисс Хэмптон не определили в ваше учреждение,  у нее не было бы проблем с контролем над силой?

—  Этот вывод не совсем корректен, —  поправил адвоката мистер Кроуч. —  Причиной срыва у мисс Хэмптон стало не помещение к нам как таковое. Главной причиной стало напряженная и сложная обстановка внутри семьи. Сейчас нельзя сказать с уверенностью, как развивались бы события, останься мисс Хэмптон в таких условиях дома. Возможно, это привело бы всё к тому же магическому срыву —  а возможно, стресс и постоянное эмоциональное напряжение нашли бы другой выход.

—  То есть, вы признаете, что мисс Хэмптон была принята в “Зеленые Горы” без реальных на то оснований?

—  Из наших воспитанников лишь две трети имеют реальные магические проблемы. Остальных нам просто навязывают без действительно существующих показаний. Но это не значит, что им не нужна помощь: подросткам, от которых отказываются собственные семьи, она необходима в любом случае. Просто не по магическому профилю.

Может быть, мне показалось, но… эти слова прозвучали как попытка оправдаться перед самим собой. Хотя, возможно, я просто слишком даю волю воображению.

—  Так что да, “Зеленые Горы” принимают таких воспитанников, —  продолжил мистер Кроуч. —  На то есть две причины. Первая — на ректорат давят попечители. Нам очень... не рекомендуется проявлять... излишнюю придирчивость при приеме некоторых подопечных. Родители которых щедро оплачивают содержание своих детей. А вторая... Скажите, а что будет с этими детьми, если "Зеленые Горы" им откажут?

Мистер Кроуч помолчал, а потом сказал то, что не относилось, пожалуй, к слушанию:

—  С этого и начинается. Сначала ты говоришь себе “Если эти дети не нужны дома —  от них всё равно избавятся, а пожить до совершеннолетия в красивом месте под присмотром наставников —  не самая худшая участь”. А потом на твоих глазах здоровый подросток зарабатывает нервный срыв, а за ним и срыв магический, обрастает комплексами и прячется в скорлупе, в которую ты бьешься впустую —  и не можешь пробиться. Тебя не пускают. Тебя не считают достойным доверия. И нельзя сказать, что безо всяких на то оснований… Иные сделки с совестью слишком дорого этой совести обходятся.

Я не успела отвести взгляд —  и мистер Кроуч, слегка повернувшись, посмотрел мне в глаза.

Это было “Извини”.

И это не было моим слишком вольным воображением.

—  У стороны истца больше нет вопросов к этому свидетелю.

И стоило мистеру Локвуду обозначить конец допроса, как на мистера Кроуча налетел адвокат ответчика, потрясая какой-то бумажкой, как знаменем:

— Вот здесь черным по белому написано что при приеме в “Зеленые Горы” у мисс Хэмптон наблюдались все признаки регулярных магических срывов. Есть заключение приемной комиссии!

—  Заключение есть, комиссии не было, —  согласно кивнул головой куратор.

—  Это только ваши слова!

Адвокаты отчима наверняка имели недвусмысленные указания: любой ценой обелять подателя хлеба насущного в глазах его супруги — и выкладывались в этом направлении по полной.

—  Мои слова и информация из личного дела мисс Хэмптон, —  непреклонно отстаивал свою правоту мистер Кроуч. —  Если вы внимательно изучите все записи, которые относятся к ее нахождению в “Зеленых Горах”, насколько мне известно, следствию их в полной мере предоставили, то вы увидите насколько отличаются показатели, которые мы получали при исследованиях и процедурах сразу после поступления и через полгода. Первый настоящий срыв у мисс Хэмптон случился через полгода в учебном заведении — и это можно увидеть по тому, как рухнули все индикаторы и как резко изменилась программа, по которой мы работали с мисс Хэмптон. До этого она шла по курсу, который мы назначаем всем детям без реальных проблем с магией —  общеукрепляющие и развивающие процедуры, ничего действительно лечащего.

Я стиснула зубы, и снова нащупав ладонь Даниэля, сжала её.

Господи, дай мне это пережить. Я не хочу это слушать —  я лучше буду думать о чем-то хорошем.

Хорошего в новой жизни было немало, и я как лучшее в мире заклинание, придающее сил, перебирала это хорошее в уме: я могу жить, там, где мне нравится. Даниэль снял нам два номера в "Чайке" — отеле, приткнувшемся на обрыве над морем. Но в любой момент, стоит только захотеть, можно собрать вещи и сменить шикарную "Чайку” , к примеру, на крошечную яхту из тех, что виднеются из окон моего номера с видом на залив. Да, пока я не собираюсь этого делать, и уж точно не стану менять место жительства, пока не закончится суд, но сам факт! Одна мысль, что я могу это сделать, наполняла мою душу горячим, ликующим счастьем.

У меня есть право вставать, когда пожелаю и есть то, что хочу. И в первые дни на свободе я с невыносимым блаженством листала страницу отельного меню, наслаждаясь самим процессом выбора.

У меня есть возможность общаться с кем угодно —  а не только с узким перечнем одних и тех же примелькавшихся лиц. И пусть пока что это тяжело мне давалось, я исправно выполняла задание, выданное мне миссис Мерстоун: пошутить с официантом, поболтать с портье, переброситься парой ниочемных фраз со случайным человеком из числа гостей отеля… И я справлялась.

У меня есть моя магическая стабильность: подтвержденная государственной экспертизой, заверенная заключением специальной комиссии. И это —  счастье. Да-да, дурацкая бумажка, от которой во мне ровным счетом ничего не изменилось —  источник счастья. Потому что эта бумажка —  моя защита, гарантия моей свободы. Чем бы ни закончилась эта тяжба, благодаря этой бумажке никому уже не удастся вернуть меня в Горки!

У меня есть свобода ходить, куда взбредет мне в голову!

...правда с этим пока были большие проблемы. Первые два дня я объясняла Даниэлю свое нежелание покидать пределы отеля тем, что меня могут принудительно вернуть в Горки —  ведь никаких доказательств моей безопасности для окружающих у меня нет! Но потом была назначенная социальной службой комиссия и официальное заключение на бланке государственного образца, с печатью и подписями, свобода перемещений засияла всеми манящими гранями, а я… Я поймала себя на том, что ищу новый повод, чтобы не идти ей навстречу.

Нет, нельзя сказать что внешний мир меня пугал. Скорее, я испытывала перед ним робость.

И, глядя на него сквозь безопасную стеклянную границу, говорила себе, что обязательно решусь, да. Только не сегодня. Завтра. Или послезавтра…

На пятый день Даниэль, распахнувший гардероб в моем номере, трагическим тоном не объявил:

—  Лали! Тебе совершенно нечего надеть! Собирайся! Мы едем за покупками!

—  Как это —  нечего? — удивилась я.

В первый попавшийся магазин мы заглянули еще в день выписки из больницы, потому что у меня не было ничего, кроме того, что было на мне надето. Купили одежды, важных мелочей… куда бы оно подевалось? Я на всякий случай заглянула в распахнутые дверцы.

— Вот, смотри —  два платья, две блузки, юбка, брюки сви-и-и-те-ер… —  договаривала я уже на бегу, болтаясь за Лагранжем, который тащил меня в свой номер.

Там он распахнул уже свой гардероб —  и из его недр хлынула лавина одежды.

Бедная горничная…

Даниэль слегка смутился:

—  Только сегодня из особняка перевез. Но всё равно! Лали, кто из нас девочка?!

—  Да вот я уже не знаю, —  буркнула я себе под нос.

...но позволила увлечь себя из номера, по лестнице вниз, через холл, из отеля…

Словом, за покупками.

Наверное, он прав? В конце концов, все мои вещи куплены были на скорую руку и впопыхах…

Эта успокоительная мысль действовала на меня ровно до того момента, пока я не поняла, что этот… этот… этот Лагранж! Притащил меня в магазин дамского белья, показав широким жестом: выбирай, дорогая!

А сам уселся в кресло у кофейного столика, уютно приткнувшегося в угл:

—  А я вот тут посижу, посмотрю...

—  Что-о-о?!

—  Просто посижу! —  благоразумно внес поправки Даниэль. —  Но если тебе вдруг понадобится совет…

Конечно, за нормальной одеждой мы тоже поехали. Но и в том магазине я задержалась...

Эти воспоминания оказались настолько хороши, что улыбка едва не полезла из меня прямо на заседании.

Когда это закочнится, и меня признают взрослой самостоятельной дамой (надеюсь!), я пойду в кафе рядом со зданием суда, куплю себе тройную порцию мороженого, буду есть, сидя на перилах веранды и болтать ногой.

А пока —  держись, Лали. Тебе есть, за что.

И я держалась за это ощущение.

И когда из мистера Кроуча перестали пытаться вытряхнуть признание моей недееспособности.

И когда адвокаты, мой и отчима, терзали оставшихся немногочисленных свидетелей.

И когда секретарь суда объявила колкую, льдистую формулу “Суд удаляется на совещание”, отозвавшуюся у меня под ложечкой тянущим чувством.

И даже когда после почти часового перерыва секретарь объявила “Всем встать, суд идет” —  я все еще держалась. За всё, то хорошее, что было у меня в новой жизни.

И еще за руку Даниэля.

—  Приняв во внимания все материалы дела, в деле “Хэмптон против Стивенс”, суд постановил: лишить Элению Стивенс родительских прав, а также права опеки в отношении несовершеннолетней Элалии Хэмтон. Признать Элалию Хэмптон полностью дееспособной, со всеми вытекающими из этого правами и обязанностями. Элении Стивенс вменяется компенсировать означенной Элалии Хэмптон все расходы, понесенные на ее содержание в исправительном заведении закрытого типа “Зеленые Горы”, а также взыскать с Элении Стивенс в пользу Элалии Хэмптон  компенсацию вреда здоровью и морального ущерба в размере...

Присутствующие в зале суда уважительно выдохнули: в качестве  компенсации я потребовала ту сумму, что досталась маме в наследство от отца. Я и не рассчитывала получить ее целиком, это был просто способ дать маме понять то, что мне не хватило смелости сказать ей в лицо: ты недостойна папиного наследства.

Едва дождавшись окончания вердикта, отчим, окруженный адвокатами и прочей камарильей, повел маму из зала суда, заботливо придерживая ее за талию.

Мы —  я, Даниэль и мистер Локвуд —  тоже неторопливо двинулись следом.

—  Мисс Хэмптон? —  позвал меня адвокат. —  Вы не передумали?

Я без слов отрицательно покачала головой.

—  Хорошо, —  мистер Локвуд кивнул и прибавил шаг, догоняя группу впереди.

—  Мистер Стивенс, вы не могли бы уделить нам еще несколько минут вашего времени?

Отчим, остановившись, легонько подтолкнул маму вперед. Адвокаты разделились: один остался с ним, а второй деликатно подхватил миссис Стивенс под локоток и повел в направлении выхода.

— Слушаю вас.

Слова упали тяжелым камнем, да и взгляд, которым Людвиг Стивенс смерил моего адвоката, был не легче.

Я сбавила шаг, желая увидеть эту сцену целиком, от первого до последнего мига.

—  Дело в том, что у моей клиентки есть к вам еще одно дело. Значительная часть ее наследства была вложена в ваши предприятия три года назад. И теперь, мисс Хэмптон хотела бы вернуть эти деньги.

—  Естественно, - в голосе Людвига Стивенса плеснулось усталое раздражение. - В течение недели акции предприятий на сумму вложенных средств будут переписаны на имя мисс Хэмптон.

— Хотелось бы напомнить, что в момент вложения наследство выражалось в денежном эквиваленте...

— Хорошо, в течение трех лет она получит свой денежный эквивалент!

— Нет, мистер Стивенс. Нашу сторону не устраивает срок в три года. Моя клиентка хотела бы получить всю сумму разом.

На скулах отчима перекатились желваки, а я наконец-то испытала то самое предвкушение удовольствия и вершащейся справедливости, которое искала в себе в начале заседания.

— Деньги мисс Хэмптон вложены в производства. Я не имею возможность изъять из дела такую сумму разом, — его корежило от ненависти и унижения так же, как меня в свое время ломало от боли и несправедливости, но он все же попытался договориться.— Кроме того, если извлечь деньги сейчас, то ваша клиентка потеряет значительную часть прибыли от своих вложений!

— Мисс Хэмптон  готова смириться с уменьшением полученной прибыли, а детали ваших сложностей ее не интересуют. Она желает получить деньги, которыми вы распорядились, сейчас и если вы не вернете их добровольно —  мы выдвинем обвинение в мошенничестве.

Взгляд отчима, полный бешенства, впился в меня.

Я вежливо кивнула ему, пряча в углах губ торжествующую улыбку, и мы с Даниэлем наконец-то прошли мимо.